Восьмой свидетель - Стив Кавана

приучают убивать на том основании, что если им не удастся уничтожить врага, то они по сути принесут в жертву кого-то из своих товарищей. Убивай, чтобы защитить своих. Это довольно успешно действует. В случае Ангела ему пришлось застрелить больше десятка детей, чтобы защитить свою команду. Не у всех этих детей была взрывчатка. Трудно сказать, произошло ли это после того, как он застрелил первого ребенка или же двенадцатого, но, похоже, что-то внутри у Ангела безвозвратно сломалось. Что-то, что нельзя уже было починить. Я уважаю его как коллегу-профессионала, но если вы сами не убьете его, то, думаю, я смогу.

– Зачем вам его убивать?

– По целому ряду причин. Для начала, он убрал одну из моих целей, прежде чем я успел нанести этому человеку визит. Он – конкурент, но в моей сфере деятельности конкуренция вообще, как бы это сказать… волчья? Давайте назовем это дарвиновским подходом к экономике наемных ликвидаций. С уменьшением числа действующих профессионалов расценки неминуемо вырастут. Этот фактор тоже нельзя сбрасывать со счетов. Большинство моих жертв не подозревают о моем существовании, пока не почувствуют мое лезвие у своего горла. Ангел знает, как я работаю. Подобное испытание доставит мне немалое удовольствие.

Я встал – медленно, уверенно, чтобы мистер Кристмас не воспринял это как вызов.

– Передайте «Достойнейшим Нью-Йорка» кое-что от меня, хорошо?

– Конечно, – сказал он.

– Скажите им, чтобы отвалили. Пока еще не слишком поздно.

– Боюсь, они не очень-то хорошо отреагируют на это послание. Мы с Ангелом не единственные, кто рассчитывает получить деньги за вашу голову. «Восемьдесят восьмые» тоже вас ищут.

– Неонацисты?

– Они самые.

– Есть еще какие-нибудь хорошие новости для меня?

– Да, я думаю, дело близится к развязке. Все это очень скоро закончится. Так или иначе.

Глава 34

Руби

После предательства Алтеи Элисон все больше и больше полагалась на Руби. Она даже вручила ей ключ от дома. Когда Руби с утра приехала к Джексонам в первый день суда и вошла внутрь, Элисон была на кухне, в своем темном деловом костюме. Руби уже понемногу привыкала видеть ее без макияжа. Хотя не то чтобы Элисон когда-либо особо им увлекалась – просто тональный крем и несколько легких штрихов тут и там. После смерти матери все это потеряло смысл. Элисон каждый день плакала. Это была не просто потеря – это была темная рана где-то глубоко у нее внутри, которая никогда так и не заживет. И сегодняшний день ознаменовал начало судебного процесса, в результате которого ее мужа могли отправить в тюрьму на всю оставшуюся жизнь – еще один серьезный повод для скорби.

– Пусть Томас валяется в постели, сколько ему захочется, – сказала Элисон. – Никто из нас не высыпается. В холодильнике остались…

Тут она уже не смогла сдержать нахлынувших эмоций, чуть не забившись в конвульсиях – живот и грудь у нее сотряслись от сильных рыданий. Руби сжала губы, придвинулась ближе и нежно погладила Элисон по спине, как ребенка.

– Все будет хорошо. Я просто в этом уверена. Джон – хороший человек. Он не совершал этого ужасного поступка. Люди это поймут, – сказала она.

– Я просто… – Элисон попыталась озвучить свою мысль, как будто это могло подарить ей немного душевного покоя. – Вчера вечером я приготовила домашнюю лазанью. Джон любит мою лазанью. Я по-прежнему готовлю его любимые блюда. Ничего не могу с собой поделать. Это так глупо… Он слишком измучен беспокойством, чтобы есть, но я постоянно думаю, что лучше бы ему насладиться этой едой сейчас, потому что, если что-то пойдет не так, он больше никогда не сможет поесть вместе с нами…

Есть самые простые вещи, которые иногда причиняют людям боль в трудные времена. Запахи, еда, сувениры на холодильнике, памятные подарки, старая кофейная кружка, звук поворачиваемого ключа во входной двери, даже стул с потертым мягким сиденьем, все еще хранящим отпечаток того, кто на нем некогда сидел, – все это повседневные минные заграждения, за растяжки которых иногда вдруг цепляется разум, высвобождая все подавленные негативные эмоции и побуждая их с треском вторгнуться в реальный мир. Для Руби это был звук кубиков льда, падающих в стакан, и запах бурбона. Но хуже всего было это гудение.

Нескончаемое гудение крылышек мясной мухи.

– Я присмотрю за Томасом, моим сладеньким зайчиком. Может, поиграю с ним во что-нибудь. Постараюсь отвлечь его, – сказала Руби. – Он-то у нас крепкий орешек.

В кухню вошел Джон – бледный, осунувшийся, как будто несколько недель не видел солнца и не ел нормальной еды. Что, вероятно, соответствовало истине. О том же свидетельствовал и полудюймовый зазор между воротничком его рубашки и шеей. Казалось, будто его жизнь полностью остановилась. Руби знала, что он висит на тонкой ниточке – слепой надежде и вере в своих адвокатов.

Однажды, очень скоро, Руби будет там, в зале суда, и увидит, как в глазах у Джона погаснет последняя искорка надежды.

– Удачи вам сегодня, – пожелала Руби.

Пара собралась и ушла. Не успела дверь закрыться, как послышалось знакомое гудение. Которое становилось все громче и громче.

«Ру-у-у-у-би-и-и-и-и…»

«Посмотри на меня!»

Выйдя в холл, она уставилась на красного священника. Его лицо изменилось. Глаза стали черными и устрашающими, губы растянулись, обнажив острые зубы, изо рта выскользнул длинный черный язык.

«Убей мальчишку…»

– Нет, я могу сделать это по-другому.

«Твой способ не действует».

– Они уезжают после суда.

«Убей мальчишку, убей мальчишку, убей мальчишку…»

Подняв глаза к потолку, Руби представила, как Томас мирно спит наверху, и убийственная мантра священника постепенно умолкла, растворилась до невнятного гудения.

Руби открыла лэптоп и зашла в свой депозитный банковский счет. Деньги должны были поступить к полудню. Руби позарез требовались эти деньги. Она упорно трудилась ради них. Даже убила ради них.

Руби проверила баланс.

Один доллар.

Она продолжила обновлять интернет-страницу. Сначала каждые десять минут. Затем каждые восемь минут, потом каждые пять минут и так далее – по мере того, как убегали секунды, отсчитывающие время до полудня.

11:55.

Баланс – один доллар.

– Руби, можно мне сэндвич? – попросил Томас.

Мальчуган, все еще в пижаме, стоял у кухонного стола, потирая заспанные глаза. Руби позволила ему утром понежиться в постели. Его родители находились в суде, в ожидании окончания одного кошмара и, как надеялась Руби, начала другого, когда Джона осудят. Залы судебных заседаний были пугающими местами, где душевная травма, боль и смерть сталкивались в словесной схватке. Руби тоже не очень-то хотелось оказаться в суде. Но у нее не было выбора. Она должна была пойти туда и убедиться,