Последний вздох - Эмма Пиньятьелло

Обычное дело, ничего особенного.

Он ее друг. На друзей не пялятся, их не вожделеют, их не включают в эротические фантазии.

Подними глаза. Да подними же ты глаза.

– О… Привет. Какого черта ты здесь делаешь?

– Еду. – Нелла похлопала по рулю. – Педаль газа не работает. – Она нажала на нее, и Джетт болезненно поморщился.

– Стоит на ручнике. – Он обежал машину спереди и запрыгнул на пассажирское сиденье.

Нелла отпустила ручной тормоз. Машина рванула вперед, и их обоих бросило к лобовому стеклу.

– Здесь все на механике. – Он говорил спокойно, но напряженно, как будто она один за другим вырывала у него ногти. – Тебе надо выжать сцепление… НЕ ЭТУ ПЕДАЛЬ… Да… потом передачу… ПЕРВУЮ! Первую передачу, Нелла!

– Почему ты помогаешь мне сбежать? – Она уставилась на мигающий синий огонек на черном устройстве над зеркалом заднего вида. – Что это? Ты никогда не рассказывал мне про эту штуку.

– Видеорегистратор. Эта штука только для тех, кто заботится о своих машинах. И как именно ты планировала сбежать, если до сих пор не отличаешь первую передачу от третьей?

Нелла пыталась дышать, не вдыхая его запах. Не дождавшись ответа, Джетт устало вздохнул.

– И куда ты собиралась сбежать, делая по четыре заячьих скачка в час? – Он издал мучительный звериный рев, услышав скрежет в коробке передач. – Стой. СТОЙ. Ради всего святого, Нелла!

Джетт протянул руку к ее панически искавшей нужную педаль ноге, чтобы остановить этот ужасный скрежет. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, и вся ее кровь прилила к этому месту.

– Что ты делаешь? – снова спросил он.

– Я не знаю! – Последнее слово, к ее ужасу, вырвалось сдавленным рыданием. – Я просто не могла оставаться там! – Нелла ударила ладонью по рулю. В глазах защипало, и она поняла, что сейчас сломается, и поток затопит город, уничтожая все на своем пути. – Я ничего не могу сделать. Не могу это исправить. Все кончено.

– Ничего не кончено. – Джетт перегнулся через руль и осторожно вытащил ключи из замка зажигания, чтобы она не угробила их обоих. – У тебя есть семья, ты в безопасности. Вот что важно.

– Моя семья? – Она рассмеялась. – Этот лживый, токсичный, жестокий клан, в котором я имела несчастье родиться? Эта семейка, которая вот уже сто лет наживается на лжи? Мои родственнички, которые наняли человека, чтобы он помог им доказать, что они не украли рецепт Антонио Ла Маркас? Человека, который умер, когда приблизился к правде. О чем это тебе говорит, Джетт? Это не Ла Маркас убили Кларксона. Это мы… моя семья… Том или мама, или…

– Нелла. – Джетт и раньше видел ее слезы. Кожа на заднем сиденье его машины оставалась мягкой благодаря слезам, пролитым на нее за все эти годы. Пьяным слезам, слезам после ссор, слезам из-за разбитого сердца, слезам после похищения, слезам после ночей, проведенных со множеством мужчин, которые видели в ней не более чем трофей, добычу, вещь, которой можно обладать. Но никогда еще он не видел ее такой сломленной. Никто и никогда не видел ее сломленной. Потому что Неллу Барбарани не сломить. И уж точно она не обнажит внутреннюю боль на глазах у шофера. Человека, который всегда оказывался рядом, когда ей было хуже всего, когда ей было слишком стыдно звонить кому-либо еще, когда у нее не было больше никого, к кому можно обратиться, – именно он всегда увозил ее отовсюду, где она не хотела находиться. Но он не мог увезти ее вот от этого.

Джетт смотрел на нее.

Надо бороться. С ревущей накатывающей волной. С нарастающим ощущением потери контроля. С желанием опустить руки. Надо держаться. Иного она не знала.

Нелла провела ладонью по лицу. Соберись. Сожми зубы покрепче. Вообще-то она не собиралась никуда сбегать – просто хотела подставить лицо ветру, почувствовать себя человеком, не имеющим четкого плана.

– Я… я… – Подбородок предательски задрожал. – Я должна бороться… должна доказать…

– Эй. Эй. – Суровый голос и такие нежные пальцы – он убрал ей за ухо прядку. – Ты не должна ничего доказывать. По крайней мере, мне.

Это нежное прикосновение оживило воспоминания о другом прикосновении, там, в офисе. Прикосновении, которое уже не повторится. Он потянулся к ней.

– Все ложь! – Последнее слово вырвалось криком, но его приглушило плечо Джетта. Он притянул ее к себе, и она рассыпалась мелкими осколками. Если бы в тот момент в машине был кто-то другой, она бы справилась, надела броню. Но он был единственным, перед кем она могла сломаться. Единственным, кто соберет и склеит все осколки.

– Вся моя проклятая жизнь… вся мерзость, которую они творили… все люди, по головам которых они прошли, чтобы взобраться наверх… Меня высмеивали, унижали, похищали, пытались изнасиловать и убить – из-за моего происхождения, из-за того, чья я дочь… Я могла вынести все это, потому что была уверена: мое привилегированное положение – заслужено. Мой дед сколотил состояние сам. Он начал с нуля. И вот… Все оказалось грандиозной гребаной ложью. Я сама – ложь!

– Нет, – прошептал он ей на ухо. – Ты не ложь. – Он обнял ее крепче, притянул к себе. – Ты самая настоящая из всех, кого я знаю, Нелла Барбарани.

Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо, шмыгая носом и всхлипывая, наверно, заставив его пожалеть о том, что он сел с ней в самолет.

– Ты заработала абсолютно все, что у тебя есть. Ты отказалась от денег отца, в отличие от своих братьев. Вы с Элайзой снимали в Уиллеттоне ту убогую квартиру, которая – я и сейчас готов это утверждать – была переоборудованной лабораторией по производству наркотиков. Ты работала на двух паршивых работах, чтобы самой оплачивать учебу в юридической школе. И не думай, что я забыл, как отец пытался сломить тебя. Как он дразнил тебя на Рождество и Пасху, чтобы ты взяла его подачки, сдалась, но тебя это только закаляло. Я все это видел, Нелла. Даже после университета ты не воспользовалась состоянием Барбарани, чтобы открыть свою контору. Ты сделала это полностью сама. Все, что ты имеешь, – это твоя заслуга. Ты сама добилась этого. Ты сама все это заслужила. Я не думаю, что ты пыталась доказать что-то ему. Я думаю, ты пыталась доказать что-то самой себе.

Рыдания стихли, унялись, и теперь она только судорожно вздрагивала – словно бурная, неспокойная после цунами вода разбивалась о твердь его груди. Ее сердце стучало все громче с каждым его словом.

– Кто бы ни создал тот оригинальный рецепт – твой дед, Антонио Ла Маркас или они вместе, – это не имеет никакого отношения к тому, кто ты есть, Нелла. Это не значит, что твоя семья от природы плохая или злая. Думаешь, я плохой? Я злой? Моя