Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Он отошёл. Держа поднос перед собою, рыскал взором по залу и увидел столик, за которым стоял опер Саймин из недавно образованной Пятой бригады по борьбе с хищениями в организациях и учреждениях государственной торговли, заготорганах и сберкассах, а также по борьбе со спекуляцией, звавшейся в Управлении просто «экономической».

Миша Саймин был ровесником, более склонным к работе с бухгалтерскими книгами, чем к облавам на малинах. Он был усидчив и хорошо считал в уме. С Пановым они мало пересекались, но при встрече дружески здоровались.

– Не помешаю вам, Мишель? – Вася поставил поднос рядом с тарелками Саймина.

– Всегда пожалуйста. – Тот был рад видеть коллегу Панова, который опять прославился в Управлении. – Не спеши, я скоро ухожу. Или поболтаем?

– Времени полно, – Вася маханул над столом швейцарскими часами, Саймин распознал наградные, о которых все было наслышаны.

Под его взглядом Вася почувствовал, что голоден. Он стал заглатывать перловку полными ложками. Он молчал, пока не опорожнил тарелку. Опер экономической бригады молчал из деликатности.

– Как дела?

Когда он отодвинул пустую тарелку, Саймин достал пачку папирос «Сафо» 1-го сорта А за 24 копейки.

«Нормально живёт», – подумал Панов и без зазрения совести раскурился.

– Какие у меня дела? – Панов флегматично выдул дым. – Так… делишки.

– Слышал, ты опять в бандитов стрелял?

– Было дело, – признал Панов. – А ты где был?

– На Лиговке, – сказал Миша Саймин.

– И как там?

– Стрельнули шестерых, – как ни в чём не бывало заявил экономический опер, добавляя себе работу всех оперативных групп на территории, – сам он не любил направлять ствол на живых людей. – Паразиты вконец оборзели. У них там своё королевство, натурально. Задержанных не успевали вывозить.

«С расследованием по мне обойдётся, если все палили в уркаганов», – обрадовался Вася и на всякий случай уточнил:

– Наши стреляли?

– Не-а… почти. Крестинский одного подранил, остальных – патрульно-постовая и участковый. Злые они на бакланьё.

– Лиговские могут. – Вася предпочёл не уточнять, о ком идёт речь.

«Жиганы, – решил он, – не нужны».

– А тебя, – в свою очередь спросил Миша, – сильно зацепило?

– Ерунда, – ответил Вася. – Когда по рукаву щёлкнуло, я сначала подумал, что пробило насквозь, только на взводе ничего не чувствую, а посмотрели – синяк. Рубашку порвало. По рёбрам скользнуло, но там ерунда.

На самом деле было наоборот, а чувства обманули.

– А что с Яков Санычем? – по-приятельски спросил Миша.

Но приятелей в Управлении у Панова не было. Были только товарищи. Однако же общество одних товарищей было предпочтительнее, чем общество других. Не столько безопаснее, сколько приятнее.

Вася отчерпнул ложечкой суфле и сказал:

– Как всегда, лёг на профилактику.

– Нам бы всем поберечься, – рассудил экономический опер.

– Куда там… – молвил оперативник убойной бригады. – Жить бы.

– Всё у нас впереди…

Саймин отпил свой компот и молвил:

– Знаешь, как это чудесно – выискивать связи? Распутывать запутанные коммерческие схемы? Разматывать весь их гадючий клубок? – Глаза его сощурились. – Я их всех урою. И найду. Найду и урою. – Саймин жадно откусил чёрный хлеб, не думая о том, что только что сказал.

Они стояли друг напротив друга. Вася отправлял в рот нажористое суфле. В столовой пахло дрожжами.

– В прозрачности движения экономических средств заключается вся суть социализма, – провозгласил Саймин. – Ты хоть понимаешь основу?

– Где мне? Я по убою… – осторожно молвил Панов, чувствуя, как Саймина заносит.

Миша продолжил речь с философским жаром; серые глаза его стали совсем мечтательными, бледное лицо застыло:

– Мы доработаем до конца, вот увидишь! В конце концов, мы сделаем экономические преступления попросту невозможными. В государстве не останется места для наличных денег и валютных ценностей. Задача органов внутренних дел – путём контроля над частником сузить горизонты экономики. Всё меньше и меньше торговых операций. Всё меньше и меньше предпринимательской инициативы. С каждым годом всё меньше денег. Отказ от денег – вопрос гражданской самодисциплины и самоограничения. Каждый советский гражданин должен осознать меры своих потребностей и доложить о них в контролирующие органы. И когда потребности граждан будут определены и учтены, станет возможно разработать план производства товаров широкого потребления, которые могут отпускаться без денег. И тогда наступит коммунизм.

«Саймина расстреляют, – грустно подумал Вася. – Слишком глубоко смотрит и слишком открыто выражается. Система таких отторгает. Однажды о нём доложат на комсомольском собрании. А заявленный им процесс продолжится и углубится, не встречая наших нареканий».

Слушая его и думая о своём, Вася черпал полными ложками остатки воздушного суфле и запивал большими глотками сладкого компота.

– Краснобай ты, Мишаня, – хмыкнул он.

– Я так люблю барыг, – признался опер Саймин, – что превосходно их понимаю и с удовольствием приземляю.

– Нравится тебе? – спросил Вася.

– Нравится.

– Вот и мне нравится. – Вася почувствовал, как дрожжевое суфле вступило в кооперацию со сладким компотом и подняло революцию. – Махну-ка я на толчок. Стрельну очередями.

49

Годовщина

В этот день Лабуткин места себе не находил. Проснулся после смены в хорошем настроении, но за обедом пригорюнился и на вопросы домашних не отвечал. Потом Маша что-то шепнула свекрови, а та закивала и чуть не расплакалась. Лабуткин же поиграл с сынишкой, словно пытаясь найти утешение, однако не отыскал, обулся, оделся и вышел во двор.

Затеял колоть дрова, но бросил. Едва не угодил топором по ноге. Стал укладывать в поленницу, посыпалось, ушиб-таки палец. Начался дождь. Лабуткин в грязной обуви зашёл в избу, скинул фуфайку, надел пиджак, шляпу, плащ и, ни слова не говоря, свалил.

В магазине купил бутылку водки. Он пёр по улице Коммуны, без разбора ступая в лужи. Злой ветер бросал в лицо воду и продувал до мозга костей, но Лабуткин почти не обращал внимания, а только кривил губы и сплёвывал.

Он забрёл на соседский двор и постучал в двери. Старик Трофимов был дома. Да и куда бы ему идти? В избе было натоплено. Густо пахло лежалым тряпьём и сопревшим сеном, но ничем съестным.

– Саша? Не ждал тебя, – растерялся Трофимов. – А ты как? Случилось чего?

Лабуткин, не снимая мокрого плаща, дошёл до кухонного стола.

– Помянем, Никифор Иваныч? – предложил он, выставляя бутылку.

– Кого? – испугался сосед.

– Руку мою. Годовщина.

Лабуткин повесил на гвоздь плащ, скинул в сенях ботинки, присел к столу. Никифор Иванович засуетился. Выставил миску квашеной капусты, нарезал чёрного хлеба, придвинул солонку.

– Извини, Саша, больше ничего нет.

– Ничего. – Лабуткин уложил ломоть на блюдце, посыпал солью. – Первый сорт.

Старик Трофимов выставил рюмки. Открыл бутылку и налил.

– Неожиданно, Саша. – Сев на табуретку, он ждал с заметным страхом.

– Прости, Никифор Иваныч, не к кому мне больше пойти.

– Храни тебя Господь, –