Очень плохие вдовы - Сью Хинсенбергс

со своими шоколадками и соусом айоли… Даже не начинайте! – Андре покачал головой. – Да, я думал о приемном ребенке, но боялся умереть и оставить Шализу матерью-одиночкой. Я-то видел, как тяжело было моей маме, и не мог так поступить со своей королевой. Я думал, что умру, а она будет достаточно молода, чтобы еще раз выйти замуж и родить детей уже от нового мужа. Я пытался держаться от нее подальше. Мы расстались до начала лечения, а после… – Он совсем поник, но потом все же поглядел на друзей. – Я вернулся. Это было моим самым эгоистичным поступком за всю жизнь – я попросил ее простить меня и принять обратно. Я хотел провести с ней последние месяцы своей жизни. Но рак не вернулся. Каждый раз у врача я ждал плохих новостей. Но так и не дождался. И Шализа застряла со мной в этом браке. Я не умер – и это величайший мой провал. Для нее я стал бременем, и она так и не родила столь желанных детей. И все из-за того, что я был молод и глуп. Но я думал, что поступаю правильно. Что тут еще сказать…

Да уж, было над чем подумать. Хэнк посмотрел на Ларри.

– И ты все это знал.

– Да как-то вот поговорили по душам… – Ларри пожал плечами. – Про то, каково это – быть отцом. Пол как раз в то время чудил, и меня жутко колбасило. И Андре помог взять себя в руки.

– Ну хоть какая-то польза, – сказал Андре. – Но результат!.. Твоя жена ведь тоже хотела тебя грохнуть. И все из-за того, что ты испортил отношения с сыном, так ведь?

Хэнка что-то беспокоило. Это было его привычное состояние, но тут тревога была какой-то другой. Обычно его беспокоили внешние проблемы, а сейчас – внутренние. Наблюдая за Ларри и Андре, он боялся, что они взорвутся изнутри. Пока все ограничивалось словами, но, если дело дойдет до драки, Хэнк не знал что делать. Боковым зрением он отметил, как сверкнуло лезвие мачете матери Гектора.

– Ты ведь облажался с Полом, да, Ларри? – повторил Андре.

– Да, – вздохнул Ларри, – но это уже в прошлом. Я дал ему знать, что осознал, каким был придурком… ну и извинился перед ним.

– Правда? Извинился за Эсмеральду? – Хэнк стиснул колено Ларри. – Круто, друг, вот ты и в двадцать первом веке… Почему не сказал? А когда ты с Полом поговорил?

– Я ему письмо написал.

Хэнк закрыл глаза. Открыл и снова закрыл.

– Ты – что?

Ларри потер ладони о колени. Поерзал, пытаясь отлепиться от диванчика, и Хэнк готов был биться об заклад, что волоски на его ляжках прилипли к пластику. Все же Ларри удалось приподнять свой зад и немного податься вперед.

– Я и тогда вас слушал, и это реально помогло. Серьезно, – выдохнул он. – Так что перед тем, как нам… ну, взорваться… я оставил Полу записку. Не мог допустить, чтобы сын думал, что отец умер, презирая его. Хоть что-то хорошее в этом есть. Я пришел к пониманию того, что действительно важно.

«Раз, два, три – вдох. Четыре, пять, шесть – выдох», – принялся считать про себя Хэнк.

Наверно, он неправильно расслышал Ларри. Они же прошлись по правилам десятки раз. Оставить все так, будто собираешься вернуться домой вечером; не брать с собой паспорт; не брать лишних денег; и ноутбук не брать, и золотые часы отца. Удалить переписку. И вести себя как обычно.

И в итоге что они имеют? Андре спилил этот чертов куст можжевельника и оставил записку с извинениями, а Ларри написал прощальное письмо своему сыну… Шикарно!

– Почему мы просто не арендовали рекламный щит у «Дэйри Куин» и не написали: «Спасибо за воспоминания! С любовью, Хэнк, Ларри и Андре – ваши любимые не-такие-уж-мертвые парни»? – наконец произнес Хэнк.

Ларри проигнорировал эту саркастическую реплику и взял еще один мандарин.

– Вообще-то я не прощался. Сделал вид, будто собираюсь отправить письмо почтой. Понимал, что он расскажет матери, и тогда хотя бы Нэнси как-нибудь меня простила бы. Посмертно. Я никогда не верну то, что потерял, но она хотя бы не станет плевать на мою могилу. И вообще я старался ничем себя не выдать.

– То есть так ты себя ничем не выдал? – Хэнк закрыл лицо руками. И услышал, как Андре спросил его:

– А ты, Хэнк? Что ты такого натворил, что Пэм захотела тебя убить?

Уставившись в пол, Хэнк ответил:

– Я съел ее пад-тай.

Он поднял взгляд. Ларри и Андре сидели с отвисшими челюстями. Потом прищурились, склонив головы набок. Наконец Ларри произнес:

– Даже не знаю, что на это сказать.

– Это ее любимое блюдо, – вздохнул Хэнк, – а я доел остатки, не спросив ее. Вы бы видели ее лицо, когда я сказал ей об этом. Ее перекосило. Я причинил ей настоящую боль, а ведь никогда не хотел этого. Но мы так давно… у нас так давно все разладилось, что я просто не знаю. Так что да. Думаю, она хотела убить меня за то, что я съел ее пад-тай. И я, в отличие от вас, даже не смог с ней попрощаться. Я не скрывал от нее, как ты, Андре, что у меня рак, и не отрекся, как ты, Ларри, от своего единственного ребенка. – Он выпрямился, его голос стал тверже. – Первое, на что я собирался потратить деньги, – это купить нам с Пэм билеты в один конец и рвануть к Клэр. Снять рядом с ней квартирку. На длительный срок. Вот в чем была наша реальная проблема – Пэм скучала по дочке. Мы оба вообще-то. И будь мы снова вместе, у нас с Пэм мог бы появиться шанс. Но я от него отказался, чтобы спасти нам жизни. И потому настаиваю, – и он так посмотрел на Андре и Ларри, чтоб уж они точно поняли силу его чувства, – настаиваю, чтобы мы сделали все возможное ради безопасности наших девочек. Мы договоримся с Гектором, чтобы он оставил их в покое. Слышите меня? Только нужно действовать осторожно, чтобы не потерять все.

Друзья кивнули, и Ларри сказал:

– Вообще-то эти деньги не лежат в спортивной сумке под моей кроватью и выигрывает тот, кто схватит их первым. Они на защищенных офшорных счетах. И Гектор ничего не получит, пока мы сами не предоставим ему доступ к ним.

– Вот этого я и боюсь. Того, что он может сделать, чтобы заставить нас дать ему этот доступ, – устало ответил Хэнк.

38. Большие пушки