Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

в Ледбери и всех там поразит – особенно девчонок. Если верить папе, байк их прямо очаровывал. «В очередь становились, чтобы прокатиться, правда!» – хвастался он. Он никогда не испытывал недостатка в женском внимании или же – он часто на это намекал – в сексуальных похождениях. Джон часто отправлялся вместе с ним на эти приключения. «В конце концов, мы ухлестывали за одними и теми же девчонками, бывало и такое!»

Что бы ни появлялось у папы, Джон, казалось, тоже этого хотел.

Папа любил и свободу, которую давал ему байк. «Час езды, и ты уже в другом мире, – говорил он. – Вустер, Херефорд, Челтнем, Глостер. Я понимал, что не хочу торчать в этой деревне всю жизнь».

Среди рассказов о подростковой жизни и папы, и дяди чаще всего звучала история об аварии на мотоцикле, случившейся, когда папе было шестнадцать. У этой истории было несколько версий, и когда я была маленькой, папа часто рассказывал, что однажды ночью он ехал домой и просто «поскользнулся на коровьем дерьме», слетел с дороги и врезался в стену. Несколько часов он пролежал в кювете и, как рассказывал папа, был почти на том свете, когда его наконец нашли. Он попал в больницу, и там его сердце перестало биться, врачи уже констатировали его смерть. Но затем, к удивлению всех присутствовавших, в морге он очнулся, и его реанимировали.

Позже я узнала, что правда была куда менее эффектной и куда более сложной, чем та папина история. Но в любом случае, дядя Джон сказал, что произошедшее в ту ночь изменило папу навсегда. Дядя говорил, что после этого папа месяцами сидел дома, пялился в стены и отказывался смотреть на людей.

– Если сказать ему хоть слово, он тут же слетал с катушек, – рассказывал дядя, – бесился, вопил и кричал на тебя, вот так. Он был уже не тот, что прежде.

Я до сих пор не знаю, было ли так на самом деле – правда ли последствия того происшествия с папой были настолько серьезными. Была и другая история, которую оба брата рассказывали по-разному в разное время, – о том, как папа получил ногой по голове на дискотеке в молодежном клубе за то, что флиртовал с девушкой другого парня. Дядя Джон предположил, что это тоже могло повлиять на папу, но этим он мог оправдывать своего брата – и, как выяснилось, у него были на то очень веские причины. Правда это или нет, но с раннего детства у меня сложилось впечатление, что дядя Джон очень уважает папу. Он всюду следовал за ним, а папа был предводителем.

Папа совершенно открыто говорил о сексе. Если верить папе, то его отец сказал ему, что право и обязанность любого отца – первым войти в свою дочь. Не помню, когда он впервые сказал это нам вслух, и я сначала не поняла, о чем речь, так как была очень маленькой. Даже когда я наконец поняла, что это значит – отец чувствует за собой право владеть нашими телами, – поначалу я не испугалась. Ребенок ведь мало понимает или беспокоится по поводу будущего, правда? Это было что-то такое, что могло произойти, когда я вырасту, а до этого еще так далеко. И к тому же, хотя папа был странным человеком, он часто бывал веселым, много шутил и смешил меня – я не чувствовала страха рядом с ним.

Дядя Джон был другим. В нем не было ничего подобного, никакой теплоты. Услышав впервые, я больше не могла забыть историю о том, как он убивал кошек.

Впервые кое-что случилось, когда мне было пять лет. Мама и папа ушли – не помню, чтобы они объяснили куда, – и оставили дядю Джона присмотреть за мной, Хезер и Стивом. Кажется, до этого они так не делали. В какой-то момент дядя Джон вошел в комнату, где мы играли, и велел мне пойти с ним в ванную. Он сказал, что мне нужно помочь ему кое с чем. Я очень хорошо помню, что не хотела идти туда с ним, и мне было страшно. Но я была маленькая, так что у меня не было выбора, кроме как сделать то, что было велено.

Папа смастерил для мамы деревянный пеленальный столик рядом с ванной. Дядя поднял меня на него и закрыл дверь на замок. В том возрасте я понятия не имела, что такое секс, поэтому не знала, что было дальше, и думала, что это какая-то игра. Но я помню, как мое чувство страха нарастало, меня охватывала паника от того, что я была рядом с ним, пугало то, что он собирается делать. Ничего не говоря, он снял мое белье, расстегнул свою ширинку и залез на меня сверху. Я чувствовала его вес, как дядя Джон меня прижимает, придавливает. Я пыталась освободиться из-под него, извивалась, но он рассердился и приказал мне не дергаться. Он еще сильнее налег на меня, приподняв свой отвратительный толстый живот, прижал меня и продолжал. Запах затхлого табака и пота на его одежде был невыносимым и вызывал у меня тошноту – до сих пор, когда я чувствую запах табака, мне становится тошно, и я вспоминаю о том вечере. Но я продолжала двигаться и елозить, чтобы освободиться, и просто хотела, чтобы это закончилось. Это не продлилось долго. Я представляю, что это наверняка было больно, и скорее всего, очень сильно, но память об этой боли вытеснилась у меня из памяти. Я уверена, что у меня шла кровь, но я не помню и этого.

Наконец он застегнул ширинку, спустил меня со столешницы и велел вернуться играть с Хезер и Стивом. Затем, чуть было не забыв, он вытащил из кармана монету, бросил ее мне и сказал никому не говорить о том, что случилось.

С годами я изо всех сил пыталась выкинуть это воспоминание из головы, как будто, если бы у меня получилось не думать больше об этом, я смогла бы превратить это в нечто, чего не происходило на самом деле. Я даже не осмелилась рассказать об этом Хезер, а ведь с ней одной я могла бы поделиться подобным. Это сложно объяснить, но когда с тобой происходит нечто, что ты ощущаешь, как плохое, но никто тебе не объяснил, что это, не назвал это, не сказал, что это плохо и что в этом нет твоей вины, – тогда сложно понять, как рассказать об этом кому-либо, даже если тебе не запрещали рассказывать. Как