Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

будто тебе никто не дал словаря, и ты не можешь подобрать слов, чтобы описать проблему. Только когда я стала старше, я поняла, что для этого существует слово, и то, что случилось, называется изнасилованием. И даже тогда это было лишь одним происшествием из целого ряда случаев, когда папины друзья, приходившие к нам домой, трогали меня в недопустимых местах. Все, что я могла при этом сделать, – дождаться, когда это прекратится, чтобы выбежать на улицу и продолжить играть.

Я никому не говорила об этом годами, пока в раннем подростковом возрасте не пошла поплавать в бассейн с Энн-Мари. Это было уже после того, как она перестала жить у нас в доме. Когда после бассейна мы переодевались, она заговорила о маме и папе. И совершенно неожиданно, как будто у нее вдруг возникла непреодолимая нужда отвести душу, она рассказала мне, что подвергалась сексуальному насилию от обоих моих родителей. Я была поражена. Я и понятия не имела, что с ней такое происходило, но теперь совсем другими глазами взглянула на ее жизнь в доме наверху, проходившую, пока мы были заперты внизу, в подвале. Она сказала, что это длилось годами, хотя и не вдавалась в подробности и не говорила, насколько все это было тяжело. Она предупредила меня, что они могут решиться повторить то же самое и со мной. Я сказала ей, что папа уже пытался полапать меня несколько раз, но мне удавалось остановить его, и мама знала, что он приставал ко мне, хотя никак мне не помогла. Я ни на секунду не допускала мысли о том, что Энн-Мари могла лгать о маминой помощи в папином насилии, однако я была настолько шокирована самой идеей таких поступков, что просто не способна была принять это. А затем она упомянула, что дядя Джон тоже совращал ее, и предупреждала, что и мне тоже нужно его остерегаться. Поэтому я проговорилась ей о том, что он сделал со мной. Она, похоже, совершенно не удивилась и начала расспрашивать меня об этом, но я не хотела в подробностях рассказывать об этом и замолкла. Я просто хотела держаться как можно дальше от тех воспоминаний. И больше в разговорах между нами эта тема никогда не возникала.

Затем, через два года после того, как убийства на Кромвель-стрит были раскрыты, я получила письмо, в котором меня вызывали дать показания против дяди Джона, который обвинялся в изнасилованиях и побоях. Энн-Мари дала исчерпывающие показания против него и сказала полицейским, что это происходило и со мной тоже.

Я не хотела снова видеть дядю Джона и переживать все подробности происходившего, тем более не в переполненном зале суда. По моей просьбе адвокат написал письмо, в котором говорилось, что я не хочу свидетельствовать, однако мне сказали, что выбора у меня нет – ко мне могут просто прийти и отвезти меня в суд в любой момент. Я надеялась, что это неправда или что суда не будет.

В тот период я жила с Тарой. Она только что родила второго сына. Ему исполнился всего лишь день, и мы вместе вернулись из больницы, когда начался суд. Я молилась, что власти передумают вызывать меня в суд как свидетельницу. Я не хотела оставлять Тару одну с младенцем и вторым сыном, которому было уже два года, да еще и с моей дочерью, которой было девять месяцев. Я думала, что такая нагрузка будет чрезмерной для Тары, и мы все еще не могли рассчитывать ни на чью помощь в этом.

Однако сотрудники полиции пришли ко мне домой и сказали, что я должна ехать с ними. Они отвезли меня в суд. Я помню, как сильно нервничала, бродя по комнате свидетелей. Когда меня наконец вызвали, я подошла к месту для свидетелей и стала смотреть прямо перед собой. Я точно знала, что дядя Джон находится на месте для обвиняемых сбоку от меня, но я решительно не хотела встречаться с ним взглядом.

Я дала присягу и представила свидетельские показания, что далось мне очень непросто. Меня просили описать, что со мной делал дядя Джон. Я пыталась просто ответить, что он совратил меня, но от меня требовали физиологических подробностей. Мне пришлось подбирать правильные термины: «Он ввел свой пенис внутрь», – и тому подобные. Я чувствовала, что надо мной снова творится насилие, и просто хотела уйти оттуда.

Когда адвокат защиты начал допрашивать меня, он показался мне ужасным человеком.

– Подзащитный говорит, что вы выдумали эти сведения, – высокомерно сказал он громким голосом, уцепившись руками за свою черную мантию.

– Это не так, – возразила я, все еще глядя перед собой.

– Он уверяет, что поймал вас за курением и сказал, что собирается поставить в известность ваших мать и отца, поэтому, чтобы отомстить ему, вы придумали эту историю.

Когда ты пересказываешь нечто подобное – личное воспоминание, которое преследует тебя, которым ты не хочешь делиться с кем попало, – а тебе не верят, это неописуемо мучительное и унизительное чувство. У меня не укладывалось в голове, что дядя Джон пытается избежать наказания, спихнув вину на меня, и даже больше того: как я могла – в пять лет – додуматься до того, чтобы выдумать все эти подробности? «Я не курю, – дернулась я. – Я никогда не курила и ненавижу эту привычку».

Дальше процесс продолжался в том же духе. Защита заявляла, что я врала и пыталась шантажом заставить дядю Джона хранить молчание, чтобы избежать проблем с мамой и папой. Моим возражениям не верили. Я покинула место для свидетелей с чувством, что это меня обвиняют, что это суд надо мной. Затем Энн-Мари вышла дать свои показания против дяди Джона, и они были невероятно мерзкими. Я отправилась домой и попыталась выкинуть все это у себя из головы.

На следующий день мне позвонили из News of the World и спросили, слышала ли я о том, что дядя Джон обнаружен мертвым. Он повесился у себя в гараже. Я пришла в ужас. Несмотря на то как сильно я его ненавидела и что он со мной сделал – изнасиловал меня в пять лет и попытался потом выставить лгуньей перед судом, – я очень сочувствовала его жене и сыну. В том, что произошло, не было их вины. Я и представить не могла, что он сотворит что-либо подобное. Я почувствовала, что так или иначе ответственна за его смерть.

Сейчас, когда я это вспоминаю, мне все еще не дает покоя множество вопросов. Когда мама и папа уехали,