Предел терпения - Челси Бикер

– Иди сюда, – позвала я Нову.

Она бросила на меня раздраженный взгляд.

– Делай, что велено, расстегни ремень и посмотри сюда.

Уголки рта дочери дернулись в крохотной улыбке. Она наклонилась, и мы все уставились на огромную, словно разрастающуюся массу.

– Ух ты, – пробормотала Нова. – Неудивительно, что у него болела задница.

– Я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, – сказала я. – С дерьмом на ноге. Пожалуйста, помните, что мама держала ваши маленькие тельца над обочиной дороги, чтобы вы могли покакать. Ты запомнишь, Нова? Ты вспомнишь об этом, когда я стану старой и ты попытаешься сдать меня в дом престарелых? Вспомнишь все, что я для тебя сделала?

Нова ржала до истерики, хлопая себя по коленям. Джейн протянула руку и сжала ее ладошку. Я представила Нову взрослой: Джейн все еще будет присутствовать в ее жизни в качестве поддерживающей фигуры, почти тети, участницы ее феминистского клуба. Я хотела только одного: чтобы моя дочь пошла в жизни по новому пути, имела бы адекватное представление о себе, знала себе цену, обладала крепкой и гибкой нервной системой. Тогда она избежит того, через что нам с тобой пришлось пройти, дорогая родительница. Но не в том случае, если ты вернешь все обратно. Не в том случае, если ты раскрасишь ее мир в те же цвета.

– И что мне с этим делать? – спросила я, собираясь как бы узаконить свои дальнейшие действия.

– Да просто подними ногу и отправь какашку в полет, – предложила Нова.

– Пусть летит! – радостно закричал Ларк.

Но мы были в жилом районе; нельзя же просто швырнуть дерьмо кому-то на газон. Я оставила бы его у обочины и мысленно молила о прощении. Но потом огляделась и поняла, что передо мной знакомый дом. Для Портленда он был в своем роде уникален – розовая штукатурка, испанские мотивы, – а главное, я знала, кто в нем живет. Однажды, когда я решила пройтись с коляской пешком до общественного центра, чтобы отвести детей на урок музыки, Ларк захотел поближе рассмотреть глиняную статую собаки именно в этом месте ухоженного газона, и женщина, которая жила здесь, отругала меня за то, что я пустила ребенка на частную территорию и разрешила ему трогать чужие вещи. Я попыталась объяснить, что Ларк еще слишком маленький, он просто хотел поздороваться с собачкой. Но она не собиралась меня слушать.

– Вы вторглись на чужую территорию! – визжала она.

– Я не хотела, чтобы ребенок раскапризничался и побеспокоил вас своим плачем, поэтому разрешила ему подойти и посмотреть.

– Убирайтесь с моего участка, – трясясь, вопила она, словно я была преступницей.

– Мы уже уходим.

В тот день я несла на руках плачущего Ларка, и у меня самой слезы наворачивались на глаза, когда я представляла себе иное развитие событий. Пусть бы та женщина сказала: «Привет, меня зовут Бренда. Я уже видела, как вы проходили здесь со своими детьми, всегда одна. У вас все в порядке? Уверена, вы делаете для них все возможное, и у вас хорошо получается. Можно угостить малышей крекерами? Хотите пять минут просто поговорить с другим взрослым человеком?» Но в реальной жизни такое, если когда-нибудь и случалось, было редкостью. Обычно я чувствовала собственную неуместность; почти во всех общественных местах, куда я приходила с детьми, нам бывали не рады. Почти никто не воспринимал меня как человека, который находится на работе. Потому что проводить с детьми каждый день – это и была моя работа. А разве люди на работе не устают? Меня поражало, как взрослые могут вырасти и забыть, что они тоже когда-то были маленькими, зависели от других, интересовались глиняными собачками на лужайках. Я думала о тебе в такие моменты, дорогая родительница, о том, как мало сил у тебя оставалось. Тебе ведь постоянно приходилось выживать.

Сегодня хозяйка дома не показалась, но я надеялась, что она наблюдает за мной из окна наверху, поэтому высоко вскинула ногу и подбросила какашку сына в воздух. В полете она развалилась на две части и приземлилась на лужайке у ног той самой улыбающейся собаки, которая все знала и все видела.

* * *

Мы добрались до общественного центра, и Нова неторопливо прошла вперед и присоединилась к подготовке урока, сортируя яйца-маракасы вместе с учительницей, горячей штучкой, чьи длинные босые пальцы ног, унизанные серебряными кольцами, выглядели слишком эротично в этом пространстве. Мы с Ларком плюхнулись в круг с другими малышами и их родителями. Там было несколько мам в обтягивающих трико и с хвостиками, пот все еще высыхал на них после тренировки, которую они только что провели в парке, отжимаясь, кружась и делая упор с приседом возле детских колясок, пока их дети грызли крендельки, дремали или плакали. Мать, не занимающаяся спортом, сидела в стороне в спортивном костюме, окрашенном способом тай-дай и заляпанном грязью, будто она только что копала могилу. Редкими вкраплениями торчали несколько отцов. Я оценила их склонность к насилию: бьют ли они своих жен, ругают, контролируют? Без их вторых половинок рядом сказать было трудно. На уроке музыки, по крайней мере, отцы вели себя наилучшим образом, были оживлены и счастливы, сидя в кругу с детьми на коленях. Я представила Мясника здесь, вместе с нами. Все еще возбужденная чашкой матчи в сочетании с остаточным адреналином от битвы с какашкой, я внезапно почувствовала, что готова ему ответить. К черту множество черновиков, которые я по сто раз перепечатывала и удаляла, к черту длинные, путаные сообщения, которые замыкались на себя, извиваясь, громоздясь в бесконечную гору; надо поступить гораздо проще. И прямо здесь и сейчас, пока я не передумала. Я вытащила на экран телефона его фотографию, где он стоял рядом с вывеской «Прямо с грядки», хвастаясь пятидесятипроцентной скидкой на хумус, и показала Джейн.

– Это он, – сообщила я. – Тот парень, которому я все рассказала. Он хочет встретиться.

– Ого! – отозвалась она. – Что собираешься делать? – Она казалась немного рассеянной; было не похоже на нее никак не прокомментировать очевидную привлекательность Мясника.

– Он сказал, что нам нужно кое о чем поговорить.

Рассеянность оказалась напускной. Я видела, что ей любопытно.

– О чем?

Раздались первые звуки песни «Привет!», и я понизила голос.

– В том-то и дело, что я не знаю. Поэтому и должна с ним встретиться. Я до сих пор считаю, что он мог солгать, когда уверял, будто никак не замешан. Теперь, когда ты здесь, я