Умник - Арно Штробель

Хармсен нажимает кнопку и, не сводя глаз с Михаэля, запускает запись.

Сначала слышится шорох, потом голос Хармсена:

— Я хотел бы перед вами извиниться.

Снова шорох, затем Хармсен продолжает:

— Я обошёлся с вами несправедливо, и мне очень жаль. Я так увяз в собственной версии, что даже не заметил: вы на подобное просто не способны.

— Это ещё что должно означать? — звучит его собственный голос.

— Мы ещё раз шаг за шагом разобрали все убийства. Подготовку, исполнение… Всё было продумано настолько безукоризненно, что для этого нужен по-настоящему аналитический ум, и… не поймите меня превратно, но… у вас его нет. Вы славный парень, немного наивный, и, вероятно, именно эту наивность я всё время принимал за идеальную маскировку. Это была моя ошибка, и я искренне сожалею. Скорее всего, это действительно был Меннинг. Уверен, он куда умнее, чем хочет казаться. Но вас это уже не касается. Важно лишь одно: я абсолютно убеждён, что вы не имеете к этим преступлениям никакого отношения, и потому хотел перед вами извиниться.

Возникает короткая пауза, после которой снова слышится его голос.

Тихий, но резкий.

— Вы бездарный, мелочный неудачник. У вас ведь и вправду нет ни малейшего представления, с кем вы имеете дело. Всё это время вы были уверены, что это я, и не отступались, хотя у вас не было ничего, кроме нескольких смехотворно слабых улик. Вы не смогли ничего доказать. Разумеется, не смогли. И до сих пор не можете. Но именно теперь вы вдруг сдаётесь? Почему? Потому что моя девушка торчала в песке, а я сидел рядом связанный — жалкий и беспомощный? Ах, Хармсен, вы ещё более никудышный полицейский, чем я полагал.

Несколько секунд слышно лишь дыхание Хармсена.

Потом снова раздаётся его голос:

— Что за чушь?

— А вы как думаете? — торжествующе отвечает Михаэль. — Конечно, это был я. Кто же ещё, идиот? Меннинг? Это жалкое полуживое недоразумение?

Михаэль смеётся.

— Что? Вы? Но… бумажник, серьга…

— Всё было подстроено мной. Если бы я этого не сделал, вы бы никогда не вышли на мой след. И никакой игры у нас бы не получилось. Всё, что вы нашли, всё, что привело вас ко мне, — я сам вам и подбросил. И теперь… теперь вы знаете это наверняка, но всё равно ничего не можете сделать, потому что у вас против меня ничего нет. Ах да, и спасибо за извинение — оно меня немало позабавило. На будущее желаю вам побольше удачи в следующих делах и откланиваюсь. Кто знает, быть может, я вошёл во вкус. Просто приглядывайтесь к нераскрытым делам.

Запись обрывается.

Наступает тишина.

Михаэль не отводит взгляда от Хармсена, когда тот выключает диктофон.

— Почему вы всё-таки позволили мне сесть на паром?

— Я хотел, чтобы вы почувствовали себя в безопасности. Хотел, чтобы всю переправу вы упивались мыслью о том, как ловко провели нас всех. Чтобы падение оказалось таким глубоким, что раздавит вас окончательно.

— Раздавит? По крайней мере, у меня остаётся удовлетворение от мысли, что вы бы никогда меня не взяли, если бы я сам не признался. Я просто оказался умнее вас.

Хармсен качает головой.

— Я так не думаю. Я взял вас потому, что вы совершили самую глупую ошибку из всех возможных. Вы выдали себя сами. Я знал: стоит задеть ваше больное место — вашу гордыню, — и вы отреагируете именно так, как мне нужно.

— Я забросил наживку, а вы её проглотили. И вдобавок допустили ещё один промах. На редкость топорный. Очень глупый.

Глупый?

Что-то вспыхивает у него в голове.

Он слышит собственный крик, бросается вперёд, врезается в Хармсена. Руки его взлетают вверх, смыкаются на шее полицейского, сдавливают её.

Со всех сторон на него наваливаются тени, его хватают, отрывают, валят на землю. Мгновенно вокруг оказываются руки, ноги, тела…

Он больше не может шевельнуться. Его переворачивают на живот. На запястьях щёлкают наручники. Его рывком поднимают.

И вот он снова стоит перед Хармсеном, глядя на него в упор. Теперь его держат двое мужчин — по одному с каждой стороны.

— Какую ещё ошибку я, по-вашему, допустил?

— Вот эту, — раздаётся голос Юлии.

Она стоит рядом.

Он резко поворачивает к ней голову.

Юлия молча смотрит ему в глаза, затем протягивает раскрытую ладонь. На ней лежат два маленьких маяка.

Серьги.

— Одна у меня уже была, другая висела у тебя на куртке, — говорит она, и по её щекам текут слёзы.

— Вместе — две. Сегодня утром я хотела помочь тебе собраться. Я уже уложила твоё бельё и носки, когда нашла это в одном из носков.

Она поднимает другую руку, протягивает её ему и разжимает пальцы.

На ладони — маленький прозрачный пакетик, а в нём серьга.

Маяк.

— А вместе — три.

Она отворачивается, делает два шага, потом снова оборачивается к нему.

— Как я могла так страшно в тебе ошибиться?

Он смотрит ей вслед, пока она подходит к остальным, рядом с которыми теперь стоит Адам Дамеров.

— Ты? — спрашивает она. — Почему ты здесь?

— Из-за тебя, — отвечает он.

Михаэль отводит взгляд.

Неинтересно.

— Госпожа Шёнборн позвонила мне сегодня утром и рассказала про серьгу, — говорит Хармсен. — Вот тогда я и понял, что вы у меня в руках. И, должен сказать, из всех безмозглых убийц, которых мне доводилось видеть, вы, безусловно, самый тупой.

Михаэль молча смотрит на Хармсена.

Потом начинает ухмыляться.

Три секунды. Четыре…

Пока двое полицейских, всё ещё удерживающих его, не уводят его прочь.

Он не сопротивляется.

В памяти всплывает та ночь, когда он вернулся с серьгой. Когда вошёл с ней в комнату, где Вагенеры лежали в постели, одурманенные снотворным.

Ухмылка становится ещё шире.

Посмотрим ещё, кто из нас тупой, — думает он. Хотя бы тогда, когда я заявлю, что сделал это признание в состоянии помрачённого сознания. Как следствие психологического давления, которому ты меня подверг.

А самое позднее — когда вы обнаружите на серьге отпечатки пальцев и генетические следы Андреаса Вагенера.

КОНЕЦ КНИГИ