Наша погибель - Эбигейл Дин

говнюка я вполне могла вытерпеть. Весь какой-то скрюченный, с покатыми плечами и кривыми ногами, Ройс выглядел человеком, которому самое место за письменным столом или за барной стойкой.

– Если есть что-то такое, о чем вы желаете умолчать, Изабель, лучше предупредите меня сразу, – попросил он. – И скажу прямо, запрет распространяется только на то, что я узнаю от вас в ходе интервью. Если же я вдруг выясню что-то сам, то волен поступать по своему усмотрению.

– Эдвард, – сказала я.

– Ага. Мистер Хеннесси. Что с ним?

– Эдвард не хочет во всем этом участвовать.

– Однако нам придется о нем упомянуть. По крайней мере, мимоходом.

– Но не называть при этом его имени.

– Как пожелаете. – Патрик отвесил мне насмешливый поклон и благодушно улыбнулся. – И как мы в таком случае его обозначим? Ваш супруг? Ваш друг? Выбирайте сами.

– Супруг подойдет, – ответила я, невольно припомнив слова Эдварда: «И вряд ли даже жена».

И знаешь, Найджел, а ведь это доставляло мне удовольствие. Мне нравилось, как Патрик слушал с неожиданно серьезным лицом, чуть наклонив голову, словно священник на исповеди. Он не перебивал меня, не просил повторить. Только внимательно слушал. При каждом моем признании он едва заметно вздрагивал, как животное, пытающееся скрыть свои страдания. А в самом конце, выключив запись, Ройс взял меня за руку и произнес:

– Я очень вам сочувствую, дорогая Изабель.

После интервью Ройс повел меня в «Граучо». Он знал всех, кто сидел в баре, и представлял каждого с убийственной прямотой: «Это Квент, его даже собственная собака терпеть не может»; «Это Билли, ему приходится платить за то, чтобы его позвали на вечеринку». «Познакомьтесь с Изабель, она пишет об отвратительных людях». Это прозвучало лучше, чем «Изабель, вопреки желанию мужа публично признающаяся в том, что ее изнасиловали». Только когда Ройс уселся на зеленый диван с бокалом мартини в руке, он наконец-то расслабился. И поинтересовался:

– А вы не сможете переубедить Эдварда?

– Сильно сомневаюсь.

– Жаль. Очень жаль. Жертвы-мужчины – это самое интересное.

– Патрик!

– Я серьезно. Не самое трагичное. Не самое худшее. Ничего подобного я не говорил. Но и впрямь самое интересное.

Ройс оглянулся, не подслушивает ли его кто-нибудь, и придвинулся ко мне ближе, скользнув по бархатному дивану.

– Вы слышали о группе поддержки? Ее пыталась создать Этта Элиогу после нападения на семью Пирсон. Бедняга Эндрю Пирсон! Тут невольно пожалеешь, что не умер. Ну так вот, Этта пригласила в группу всех мужчин из числа потерпевших, полагая, что это им поможет, принесет в конце концов облегчение. Можете представить, что получилось из ее затеи. На первой встрече собрались четверо пострадавших, и один только Пирсон пришел во второй раз.

Я отхлебнула из бокала и промолчала. Лучше так, чем сознаться, что Эдвард не рассказывал мне об этом приглашении.

– Мы забавные старомодные существа, – произнес Ройс не без гордости.

Должно быть, проблема отчасти заключалась и в этом тоже. Я задумалась обо всех этих молчащих, искалеченных мужчинах, волочащих за собой свою печаль, как сломанную, да так и не сросшуюся ногу, подстраивая под нее каждое движение, чтобы не слишком сильно болело.

– На самом деле это звучит не так благородно, как вы пытаетесь представить, – заметила я. – Скорее уж беспомощно.

– Вот почему я и начал писать об этом, – ответил Ройс. – Как раз из-за этой беспомощности.

Даже Ройс не смог удержаться от желания найти между нами что-то общее: если тебе три часа рассказывают об изнасиловании и его последствиях, велик соблазн поделиться собственной трагедией. Он поведал мне о том, как его, семилетнего заморыша, отправили в провинциальную школу-интернат с отцовским чемоданом и платком, надушенным духами матери. Через неделю платок украл какой-то старшеклассник, заявив, что подтерся им в туалете и спустил в унитаз. Мой собеседник подал эту деталь как эффектную концовку.

– А учителя были еще хуже… – продолжил он, но тут его прервали.

К нам подошел Пристли и заявил, что в Ройсе нет ничего интересного, кроме его жены, так что Патрику пришлось проглотить свою исповедь вместе с остатками выпивки.

Когда я попыталась объяснить этот эпизод Эдварду, он заявил, что ему совершенно незачем такое слушать, а я так и замерла, не договорив и подняв руку в умоляющем жесте. Интервью опубликовали спустя две недели. Ройс пообещал нам с Эттой фото на обложке воскресного приложения и не обманул. На снимке я с вызывающим видом, в шерстяном платье мини и кожаных ботинках, стояла возле Национального театра. «Падение: Изабель Нолан рассказывает о своей встрече с Насильником из Южного Лондона».

* * *

Ничего путного из затеи Этты не вышло. Ты и сам знаешь, Найджел. А следующие несколько лет были просто ужасны. Это у тебя за спиной пятьдесят лет супружеской жизни, и ты понимаешь, что так и должно быть. Нельзя долго прожить с кем-то бок о бок без этого ощущения невыносимости, а мы с Эдвардом прожили вместе двадцать лет. Но все обстояло плохо, Найджел. Очень плохо. У нас хватало дел, чтобы избегать друг друга, и мы так и поступали. Меня часто приглашали на вечеринки, и там собирались мужчины, наделенные властью, самым сильным соблазном в мире, – властью, данной деньгами, талантом или же просто благосклонной к посредственностям судьбой. Этим людям все было по хрену, и, хотя я ни разу не спала ни с кем из них, мне нравилось поддерживать в них уверенность, что это может случиться. Однажды я задержалась на вечеринке до самого конца. А потом, уже в номере, решила выпить еще и позволила режиссеру нью-йоркского театра поцеловать меня и положить руку на мое бедро под платьем, после чего окоротила его и выставила вон.

– Но ты же трахаешься со всеми подряд, – прорычал он, уходя. – Разве нет?

Спала я ужасно. Невыносимо было слышать, как Эдвард сопит рядом со мной. Я лежала в постели и мысленно продолжала старый спор. Может быть, от меня и впрямь одни неприятности, Эдвард, но я хотя бы не живу скучно и безрадостно, не гнию заживо. Кто, если не я, воспитывал бы детей? Приходили бы нам открытки из Нью-Йорка, Сингапура, Парижа, подписанные четким секретарским почерком? Я много всего тогда передумала, Найджел. Кто рассказал бы детям правду о тебе? Кто усадил бы их рядом и объяснил, что им досталось в наследство? Кто боялся бы каждую ночь, что вот-вот зажжется свет? Кто вечно ждал бы твоего возвращения?

Мне казалось странной оплошностью, что человек способен уснуть в состоянии такого раздражения.

Эдвард не был лишен жестокости, но я поняла это не сразу. Знакомясь с ним, все люди допускают эту ошибку. Нет, Эдвард