Наша погибель - Эбигейл Дин

– Ты собираешься меня бросить? – спрашивала я его снова и снова.

А он устало отвечал:

– У меня так много работы, что мне просто некогда тебя бросать, Изабель.

Я превратилась в человека, не достойного его внимания. В партнера, которого он не считал нужным посвящать в свои дела, заранее уверенный, что я ни хрена в них не пойму. Когда я показала ему рукопись «Поляны», третьей моей пьесы, Эдвард даже не поднял взгляд от телефона.

– Ты сама-то ею довольна? – спросил он.

– Ну да, вроде бы неплохо получилось.

– Вот и хорошо. Поздравляю.

Только представь, Найджел, рукопись пролежала у него на столе не одну неделю. Никакая аналогия не поможет тебе это понять: твои дела в принципе не могли остаться незамеченными, и мне не хочется позориться, пытаясь объяснить. Я каждый день заходила к мужу в кабинет и проверяла, не появились ли на страницах признаки жизни. Надеялась увидеть загнутый уголок, складку на бумаге, где он остановился, отвлеченный звонком клиента. Ничего. Однажды я наткнулась на коробку с документами – Эдвард pro bono помогал составить апелляцию по делу убийцы и насильника, приговоренного к смертной казни, – и в ярости разбросала бумаги по всему кабинету. На следующий день моя рукопись была отправлена в ящик письменного стола, пристанище чернильных картриджей и старых банкнот, и я оставила свои попытки. К тому времени пьесу уже включили в репертуар театра «Олд Вик», и я занялась подбором актеров.

Больше всего меня поражало то, какой обыденной оказалась эта безрадостность. Мы были здоровы, дела у нас шли хорошо, но боже мой, боже мой, как я была одинока! Я разыскала в Сохо Ройса, и мы, два неудачника, плакались друг другу на судьбу. Тебя так и не поймали, Найджел, и даже ежегодную премию «Press Award», за лучшие достижения в британской журналистике, нам не вручили. Я выпивала с Фредди в затрапезных пабах, не обращая внимания на недовольные взгляды барменов, когда мы заваливались к ним. Однажды вечером я прошла пешком от Херн-Хилл до Далидж-парка и обратно, разглядывая через окна чистые гостиные и кухни со столами и элегантными подвесными лампами, размышляя о том, неужели и в этих домах людям так же одиноко. Но тогда они должны сходить с ума от этого. Должны кричать на всю улицу. Меня потрясло то, как легко мы погружаемся в безрадостность, как быстро увязаем по горло и барахтаемся в ней. А хуже всего было то, что я узнала секрет, о котором прежде даже и не подозревала: все эти пытки можно вытерпеть. Спать в разных комнатах, притворяться ужасно занятыми, молча сидеть, не прикасаясь друг к другу, на диване перед телевизором. Все это оказалось так возмутительно терпимо, что могло продолжаться вечно.

А еще я поняла, как много раз в своей жизни мы с Эдвардом были по-настоящему счастливы. Но это счастье так же легко затопить, как берег моря. Я все еще замечала его отголоски – в комнатах нашего дома, во взглядах Эдварда, когда он был уверен, что мне нет до него дела, – но вернуться туда, в наше былое счастье, не представлялось никакой возможности.

И мы могли бы жить так до конца своих дней, если бы не Нина.

Эдвард

Нина подошла к трибуне. Эдвард разрывался на части от желания встать рядом с ней перед всем залом, понимая, что не успокоится, пока она не вернется на место. Нина развернула маленький бумажный квадратик. Потом посмотрела на Вуда и вдруг замерла. Эдвард осознал, что она не ожидала увидеть на его лице улыбку и теперь ей нужно собраться с духом. Смелее, Нина! Он припомнил те дни, когда сам стоял перед таким же залом, с достоинством отвечая на вопросы, отклоняя возражения, тщательно высчитывая, когда и к кому нужно обернуться. Теперь Эдвард не мигая смотрел на Нину, как будто мог поддержать ее своим взглядом.

– Я не знаю своих папу и маму, – начала она. – Но очень хотела бы их знать.

– Не могли бы вы говорить погромче, мисс Боско, – мягко попросил судья.

Нина кивнула и начала заново:

– Я не знаю своих папу и маму.

И в этот момент Вуд вдруг негромко фыркнул, как будто давно пресытился разговорами об убитых им людях.

Нина ошеломленно замолчала.

Эдвард и сам не понял, как все произошло. Он помнил только, что внезапно очутился в проходе. Ноги сами несли его вперед, легко и быстро. Боль в колене позабылась. Изабель окликнула его по имени, моментально сообразив, что он задумал. До Вуда было всего несколько шагов, и Эдвард немного удивился, что никто не пытается остановить его. Он подошел к скамье подсудимых, оперся руками на деревянные перила, подтянулся и успел перекинуть одну ногу через барьер. Рубашка Вуда оказалась зажатой в его кулаке. Сам Вуд вскинул руки и задрожал. Стоя так близко к нему, Эдвард разглядел глубокие морщины на его лице, гнилые корни зубов, обвисшую кожу. Вуд больше не усмехался, и, когда охранник стащил Эдварда на пол, когда больная нога подогнулась, а судья приказал вывести нарушителя из зала, Эдвард нисколько не сомневался, что поступил правильно: меньшая, но лучшая часть его души чувствовала, что дело того стоило.

Изабель

Ноябрь 2009 года

Мы познакомились с Ниной Боско осенью 2009 года, спустя семь лет после того, как ты оставил ее сиротой. Идея принадлежала Этте. Все идеи исходили тогда от Этты, как хорошие, так и провальные.

По поводу Нины к ней, уже исполнявшей новые, «пастырские» (это слово Этта все еще произносила, скривив губы) обязанности, обратилась сотрудница полиции, ответственная за контакты с потерпевшими. Нина Боско жила у своих бабушки и дедушки в Далидже, в большом белом доме. И вроде бы все с ней было в порядке, – во всяком случае, так считала сама сотрудница. Девочка хорошо училась в школе, выражала свои мысли четко и говорила вежливо. В прошлый раз они полчаса обсуждали футбольный клуб «Кристал Пэлас». Но с дедушкой и бабушкой Нина вела себя отвратительно. Не разрешала им трогать родительские столовые приборы, кружки и кастрюли. Убегала от них в магазине и в парке, пропадая на долгие часы. Могла, проснувшись среди ночи, вдруг начать рыдать и не подпускала их к себе. Нина выдвигала против дедушки и бабушки два обвинения: 1) они старые и 2) они ничего не понимают.

– Ты не знаешь кого-нибудь не старого? –