Наша погибель - Эбигейл Дин

– В таком случае вы должны понимать, что такое поведение мне совершенно несвойственно.

Собственный голос, ровный и бесстрастный, успокоил Эдварда, хотя он по-прежнему трясся всем телом и никак не мог унять дрожь.

– Вы поставили меня в сложное положение, – продолжил судья. – Как вы понимаете, агрессия не делает чести человеку нашей профессии. – На кончике его носа, имевшего такой же цвет, как голова грифа-стервятника, красовались маленькие круглые очки. – О вашем проступке будет сообщено в прессе. Вы и сами это прекрасно знаете. Мало того, боюсь, я тоже должен составить соответствующий рапорт в целях обеспечения прозрачности судебного процесса. Прошу меня извинить, мистер Хеннесси.

Эдвард слушал собственный голос, заверяющий, что все правильно, именно так и должно быть, он все понимает. Слушал и удивлялся, что не нашел более убедительных доводов. Но все дело было в том, что его это совершенно не беспокоило. Стоило ему только вспомнить Нину, стоящую на трибуне, – и все остальное уже не имело значения. Его важные клиенты вдруг словно бы растворились, превратившись в смешную лужицу. Неужели все настолько просто? И если так, то почему же он не понял этого раньше?

– Мне нравится думать, что я проведу заседание с большим достоинством, – произнес судья. – И растопчу подсудимого своим милосердием. Нам всем нравится так думать. Вы долгое время сохраняли достоинство, мистер Хеннесси. Я это знаю. И я рекомендовал бы вам дать свои показания, демонстрируя ту же выдержку, которую вы проявляли все последние десятилетия. Если вы не способны на это, вам не позволят вернуться в зал суда.

И он с усталой гордостью воззрился на Эдварда.

«Достоинство? Неужели люди только об этом и думают?» Эдвард попытался улыбнуться. Да, разумеется, достоинство еще сохранилось в его душе после стольких лет, но там были также еще и агрессия, и стыд – все то, о чем он пытался рассказать, но не смог, боясь разрушить жизнь любимых людей. И если уж он сейчас будет говорить, то расскажет именно об этом.

– Вас что-то смущает? – спросил судья. – Я жду ответа, мистер Хеннесси.

– Полагаю, я смогу это сделать. Благодарю вас.

– В таком случае жду вас в зале суда.

Нина оставила свои показания на столе. Один-единственный листок, набранный шрифтом «Times New Roman». Она заранее распечатала его перед вылетом из Нью-Йорка, на случай если в отеле не будет такой возможности. Эдвард представил, как она, собираясь, повторяет свою речь, словно ее пригласили на свадьбу. Он хорошо знал Нину. Эдвард забрал листок с собой, а то, не дай бог, еще кто-нибудь его найдет. Он заглянул туда только раз, мельком, понимая, что лучше не будить лихо, не искать боли, которой можно избежать. Но одна фраза заставила его замереть: там говорилось о том, в чем Эдвард никогда не сознавался, хотя и надеялся, что Нина сама все поймет: «Вопреки тому, что вы сделали, я по-прежнему любима».

Изабель

2010 год

Когда Кимберли поняла, как именно Нина развлекается у нас в гостях, она строго-настрого запретила компьютерные игры. Девочка ходила к нам уже три месяца. Каждый раз она часами просиживала, скрючившись на диване, в кабинете Эдварда, время от времени испуская то огорченные, то победные возгласы. Других идей, чем ее занять, у нас не было.

– Можно погулять в парке, – любезно подсказала Кимберли.

Дело было в феврале. Дождь не прекращался уже который месяц.

Но мы все-таки ходили гулять. Единственные дураки на весь парк, промокшие до нитки так, что одежда не высыхала до вечера. Мы истоптали каждый зеленый пятачок в юго-восточном Лондоне, не смея поднять глаз: несчастная сирота и двое взрослых, ненавидящих друг друга до глубины души.

Во время этих прогулок что-то изменилось. Возможно, виной всему расхожая фраза о том, что легче говорить, не глядя на собеседника, а мы и впрямь редко это делали благодаря шарфам, курткам с капюшоном и нескончаемому дождю. Кроме того, нужно отдать должное и Эдварду. Я нашла у него на прикроватном столике, в стопке журналов «Тайм», книгу под названием «Как разговаривать с детьми». Не знаю, что меня больше умилило: прямолинейность названия или попытка Эдварда спрятать книгу от меня. Но в первую очередь дело было в самой Нине.

К этому времени почти все наши знакомые обзавелись детьми, но меня это совершенно не задевало, я смотрела на них с абсолютным безразличием. Эдвард считал, что я могу переносить Нину только потому, что свой ребенок всегда кажется лучше других и мы действительно начали думать о Нине как о своей, хотя долгие годы отказывались признаваться в этом даже друг другу. Я возражала Эдварду. Дело было исключительно в Нине. В ее странной, мудрой манере общаться и таланте к пониманию мира. Как-то директриса школы, где училась Нина, задержала ее заказ на Всемирный день книги[12], поскольку обложка показалась ей неподобающей. Помнится, мы дважды обошли Пекхэм-Рай кругом, обсуждая, как вызволить книгу; но если нам на ум приходили в основном жалобы и петиции, то девочка предложила заручиться поддержкой школьного библиотекаря. В другой раз, когда Эдвард пожаловался на упрямство Кимберли, Нина сказала:

– Эдвард, она очень тяжело пережила развод.

Нас она тоже прекрасно понимала.

– Вы не такие, как другие старики, – говорила она.

Наверное, мы и правда были не такими.

Нина привязалась ко мне не настолько сильно, как к Эдварду. Даже сейчас, вдрызг разругавшись с подружкой или перед первым самостоятельным полетом, она звонит именно ему. Мне всегда было куда проще, чем мужу, очаровать почти любого из наших знакомых, так что я не стала возражать, когда пришла очередь Эдварда, лишь бы только Нина меня терпела. Я ждала. Мне не обязательно было читать пособие «Как разговаривать с детьми», чтобы знать, что никто не любит нравоучений, а потому я отбросила свое вечное стремление понравиться и просто постаралась облегчить девочке жизнь. Когда Нине не понравилось платье, которое бабушка с дедушкой купили ей на дискотеку после окончания шестого класса, мы пошли в «Топшоп» примерять смокинг. Я забрала у своих родителей собрание сочинений Джуди Блум и отправила Нину домой с полной сумкой книг, промолчав о том, как роман «Навсегда» изменил мою жизнь. Я убедила Кимберли снять запрет на видеоигры, прочитав ей сорокапятиминутную лекцию о заблуждениях взрослых, о детском любопытстве и фантазии, о том, сколь важно показать ребенку мир таким, какой он есть, а не каким бы мы хотели его видеть. И когда я посмотрела на Нину в разгар вразумления ее воспитательницы, на лице девочки сияла улыбка.

Однажды в