Наша погибель - Эбигейл Дин

мелкие ежедневные размолвки, дурные привычки, легкие разочарования: «Я думала, ты придешь домой пораньше»; «Нужно было выйти заранее»; «Я же говорила, что это не тот поезд» – они не оставляют следа, пока редки и легко улаживаются. А потом начинаются ссоры, о которых ты уже не забываешь, настоящие раны, за которые нужно просить прощения. И где-то среди них скрываются те, что не всегда можно пережить, подобные казни. Вплоть до этого вечера я спорила с Эдвардом яростно, раздраженно и мстительно, но никогда по-настоящему не пугалась.

– По крайней мере, я не…

– Что, Изабель? Ну же, давай договаривай.

– Не трусиха.

Эдвард застыл на лестнице и смотрел на меня с верхней ступеньки. Лицо его покраснело, но в глазах стояли слезы. Я назвала мужа трусом, но только в том вопросе, по которому мы сейчас спорили. И все. Ты мне веришь, Найджел? Нет? Но я вдруг поняла, что Эдвард считает себя трусом совсем в другом смысле. В том, что случилось той ночью, когда ты зашел в наш дом. Я поняла это, но не стала его переубеждать.

– Знаешь, что хуже всего? – сказал Эдвард. – Ты все равно собираешься выступить публично, и мое мнение тебя не колышет. Так ведь? Ну конечно так. Потому что тебе на меня по хрену, и ты делаешь все, что захочешь.

Эдвард

Утром нога перестала сгибаться и никуда не годилась. Эдварду пришлось обхватить ее руками и снять с кровати, чтобы встать. Номер провонял мазью, свет все еще горел. Вечером они с Изабель прилегли поверх одеяла, долго переговаривались, беспокоясь за Нину, и сами не заметили, как заснули. Он решил не будить Изабель и выключил свет. Медленно доковылял до стойки администратора и попросил новый ключ, не признавшись в том, что потерял свой, просто якобы хотел иметь запасной.

Синоптики обещали, что скоро пойдет снег. При такой погоде день никогда по-настоящему не наступает. Больше всего на свете Эдварду хотелось сейчас вернуться в свой номер, сесть на кровать, прочитать новости и заказать завтрак. Но он уселся за стол и просмотрел заметки, сделанные еще несколько месяцев назад. Все, что он собирался сегодня сказать.

Они втроем шли к зданию суда молча. Эдвард украдкой поглядывал на Нину. Ее лицо под шапкой с помпоном и частично замотанное шарфом выглядело напряженным. Она щурилась, как человек, который провел ночь без сна.

«Почему же она не позвонила мне?» – подумал Эдвард. Ему стало тревожно при мысли о том, как Нина расхаживала по номеру в одиночестве, в то время как они с Изабель спали вместе несколькими этажами ниже.

Нина должна была выступать первой. В вестибюле суда Эдвард вдруг осознал, что объясняет своим спутницам очевидные вещи, рассказывает, где встать в очередь и куда сесть. Изабель скептически посмотрела на него и взяла Нину за руку.

– Ты уверена, что хочешь выступить? – спросила она.

– Да.

– Ты можешь этого не делать, понимаешь? Ты вовсе не обязана.

Но Нина уже поднималась по лестнице в зал суда. На ступеньках таял снег, занесенный теми, кто прошел здесь раньше. Нина поскользнулась, но Эдвард поддержал ее за локоть.

– Мы почти на месте, – сказал он.

В первый раз они пришли сюда так рано. Эдвард сел в первом ряду, наблюдая за печальным шествием. Вот Лаура Бишоп, одна, в расстегнутом пиджаке, под которым видна футболка с ее портретом в возрасте пятнадцати лет. Вот Джудит Ковингтон опустилась на ближайший к двери стул и поблагодарила охранника, который поднес ее сумку. Вот Закари и Ванесса оглядывают зал и улыбаются так, как будто ожидают выхода невесты. Эдвард почувствовал, что сердце его разрывается от печали. Он дотронулся рукой до шапки Нины, она неуверенно улыбнулась ему и положила шапку на колени.

Но когда в зал ввели Найджела Вуда, Нина переменилась. Она вся разом напряглась. Эдвард не смотрел на Вуда, он наблюдал только за Ниной. Изабель прижалась головой к ее голове, соприкасаясь с Ниной волосами.

– Нина Боско, – объявил судья. – Я полагаю, вы хотите что-то сказать?

Нина встала и сжала побелевшими пальцами сложенный лист бумаги, который вытащила из кармана пальто. Что творилось сейчас в ее голове? Эдвард лучше прочих понимал, как можно сделать вид, что держишь все под контролем, шагая по жизни в униформе и руководствуясь чем-то похожим на предназначение.

– Нина, – как можно мягче позвал он, но она уже проскользнула мимо него в проход.

Он посмотрел на скамью подсудимых. Найджел Вуд, с жестокой и одновременно скучающей усмешкой, провожал взглядом направлявшуюся к трибуне молодую женщину. Эдвард попытался схватить Нину за руку, остановить ее, но не дотянулся. Она отдалялась от него, шла к человеку, который много лет назад убил ее родителей.

Изабель

Октябрь 2006 года

Неделю спустя я дала интервью. Патрику Ройсу, первому кандидату Этты. Тому самому репортеру, который выследил нас во Франции и сделал карьеру на домыслах о Насильнике из Южного Лондона. Он говорил о тебе, Найджел, так, словно хорошо тебя знает, и в каком-то смысле так оно и было.

– Я всегда утверждал, что это полицейский, – заявил Патрик, когда мы встретились в первый раз. – И повторю снова.

Этта организовала нам предварительную встречу, чтобы мы познакомились друг с другом, как будто что-то могло сделать всю эту гадкую затею более приятной на вкус. Ройс купил мне кофе и положил чек в свой потертый кошелек, а потом мы прогулялись вдоль Темзы.

– Почему вы так думаете? – спросила я.

– Этот тип слишком аккуратный для штатского. Перчатки, презервативы. К тому же он проявляет недюжинное терпение. Понимает, что никто не хватится его отсутствия. Потому что он был на дежурстве.

«Как знать, может, репортер и прав? – подумала я. – Если только Ройс не взломал телефоны жертв, то он вполне заслужил Пулитцеровскую премию».

– Спасибо, что выбрали нашу газету, – сказал Ройс, и я могу поклясться, что он действительно испытывал благодарность.

Несмотря на дурацкий наряд, у него был великолепный эдинбургский выговор, и в голосе слышалась приятная истома. Когда я поведала ему о своей неудавшейся карьере журналистки, Ройс заверил меня, что Стивена Сассуна ненавидели все, да и умер он год назад жалкой смертью.

– От чего же он скончался?

– Кажется, от подагры.

– Не уверена, что от нее можно умереть.

– Если очень постараться, то можно, – заверил Патрик.

В остальном репортер мне не лгал. Эдвард называл Ройса говнюком, и за дело, но он был честным и умным говнюком, не считающим нужным скрывать свои амбиции. В людях он давно разочаровался, и волновали его теперь только слова. Такого