Наша погибель - Эбигейл Дин

– И он никогда не уходит дальше границ сада.

– А если серьезно, ты встречаешься с кем-нибудь? – спросил Эдвард.

– Нет, не встречаюсь. Видимо, мне это на хрен не нужно. Найти себе мужчину нетрудно. Но я слишком устала, чтобы стараться им понравиться.

Эдвард сам не знал, хочет ли он услышать о личной жизни бывшей супруги или же предпочитает не развивать эту тему.

– Впрочем, – с притворной усталостью продолжила Изабель, – есть у меня на примете один стареющий адвокат, с которым я знакома вот уже сорок лет и никак не могу от него отделаться.

– Что ж, полагаю, это не самый плохой вариант.

– Ну как посмотреть.

Она скомкала обертку от гамбургера и бросила ее в мусорное ведро. Бумага развернулась в полете, и объедки посыпались на ковер. Эдвард оказался более метким.

– Помнишь, я утром ходила за кофе? – спросила Изабель. – Меня не было целую вечность.

– Ты никогда не отличалась торопливостью, Изабель.

– Я наблюдала за тобой и Ниной там, в игровом зале. Совсем недолго… – Она покачала головой, как будто хотела встряхнуть свои воспоминания и вернуть тот момент. – Мне нравится смотреть на вас. Странно, правда? Представь, что будет, если я скажу об этом на суде. Обо всем этом счастье.

– Так прямо и скажешь: «Спасибо тебе, Найджел Вуд, за все, что ты сделал для нас»?

Улыбка Изабель угасла.

– Пожалуй, не за все, – возразила она.

– Да уж, это верно.

Изабель

2006 год

Так много лжи было в тот год. Обычная ложь Эдварда о том, что скоро работы станет меньше. Я перестала верить в это еще вечность назад. Моя ложь самой себе о том, что дружба Этты не имеет особого значения. Полезная вещь, от которой, в общем-то, легко отказаться. Поправляйся, Этта, здоровья тебе и удачи. Ложь, в которой я жила: делала вид, что хочу ребенка, хмурилась, когда в очередной раз начинались месячные, и подходила к Эдварду словно на исповедь, желая получить отпущение грехов – ничего, все у нас еще непременно будет, мы попробуем еще раз. Ложь, которую мои родители успешно поддерживали целых шесть месяцев, притворяясь, будто у мамы не вторая стадия рака груди, а просто она устала и постарела; ложь, раскрывшаяся, когда папа, ежась в зимнем пальто, накануне Рождества встретил меня со слезами на глазах на железнодорожной платформе в Дербишире. Но как ни удивительно, в тот год я была счастлива. Лишь одной сферы, где все идет как по маслу, достаточно, чтобы продолжать тащиться по трудному пути. Сферой, где все идет как по маслу, для меня была работа.

Премьера «Коробки» состоялась весной. Публике эта пьеса понравилась больше, чем «Черное платье», потому что людям в нулевых годах проще было ненавидеть миллионеров, чем насильников. Вскоре после премьеры один из трех нью-йоркских мушкетеров объявил, что приезжает в Лондон и хотел бы встретиться со мной за ланчем и кое-что обсудить. У него появилась новая идея.

Когда тебя поймали, Найджел, всех чрезмерно взбудоражило, что ты служил в полиции, а потом так же чрезмерно разочаровало, что ты был всего лишь рядовым. Никогда не высовывался из окопа, а просто был хорошим, надежным констеблем, с радостью берущим на себя ночные дежурства и обучение новичков. Никто не замечал странностей в твоем графике, твоего присутствия там, где тебе незачем было находиться. В этом смысле ты был умнее меня: ведь я, едва увидев возможность заслужить медаль, сама ковыляла прямо под пули.

Ресторан, в котором мы встретились с американским продюсером, был из тех, что мои родители терпеть не могли: маленькое заведение с сомнительным меню и тусклым освещением. Этот продюсер был самым младшим из троицы, пригласившей меня в Нью-Йорк, и рядом с ним я чувствовала себя старой. Он смотрел на меня глазами олененка Бэмби и не уставал повторять, что они меня безмерно любят и ценят. Меня и мои пьесы. Говорил, что они хотят создать сериал об очень богатом человеке. И решили скопировать главного героя с миллионера из «Коробки», показать его, так сказать, жизненный путь. Они вынашивали грандиозные планы, собирались растянуть сериал на несколько сезонов: проследить за жизнью самого героя и его семьи, всех, кого он любил, трахал, презирал и терял на этом пути. (Уверена, что этот монолог Бэмби отрепетировал загодя.) В худшем случае получится история на один сезон о необыкновенном восхождении. У них уже есть автор, готовый проработать общую линию успеха. Но характеры, эмоции, диалоги – кто еще это сможет? В общем, они хотели бы, чтобы этим занялась я, и надеются на сотрудничество.

Мы вышли из ресторана, и Бэмби надел шляпу. Мы прогулялись до Грин-парка. Рядом с отелем «Ритц» прохлаждались туристы, золотистые тела распластались на траве, дым и пыльца наполнили воздух. Манекены в витринах щеголяли в розовом и лимонном. Июнь в Лондоне, и прекрасный июнь. Возле станции метро Бэмби остановился попрощаться, и ветер сдул с его головы шляпу. Он бросился за ней, как щенок за мячиком, выдернул из-под ног одного джентльмена и принес обратно ко мне. Вид у него при этом был такой подавленный, что бедняга на мгновение даже потерял дар речи, и тут я впервые поняла, кем стала. Ради меня люди стараются вести себя лучше. Репетируют заранее речь. Носятся по Пикадилли за шляпой. Я подумала, что Эдвард уже много лет был таким человеком, но просто не рассказывал мне.

– Дайте нам знать о своем решении, – попросил Бэмби.

Я сердечно кивнула ему и сумела уйти с невозмутимо-благоразумным видом, хотя для себя все уже решила. Мы с Эдвардом распили бутылку шампанского, а потом занимались любовью прямо на диване: до кровати нам было не добраться – так кружилась голова. А через месяц я улетела в Лос-Анджелес и начала работать над телесериалом, получившим название «Восхождение». Почти одновременно с выходом первого сезона мне позвонила Этта. Наверное, то было простым совпадением, что она как раз тогда захотела встретиться со мной, но я расценила это как знак благосклонности вселенной. Я ни секунды не сомневалась, что Этта именно поэтому мне и позвонила.

* * *

Вот до какого безрассудства я дошла. Когда Этта объявилась, я обсуждала в Лос-Анджелесе концовку второго сезона «Восхождения». Просыпалась в шесть утра, как почти все в этом городе, и беседовала с Эдвардом: то был единственный спокойный разговор за весь день. Я рассказывала ему о тех пяти людях, которых я едва терпела и обожала в одно и то же время; любому из них хватало ума, чтобы приготовить для меня кофе, и старой закалки, чтобы