Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

борьбе за людские души, – и первыми мишенями станут неокрепшие, без почвы под ногами, с зыбкими представлениями о черном и белом. Успокаивающие себя существованием разных оттенков, переходных цветов и объективной необходимостью компромиссов. Слишком лояльные к собственным послаблениям, гораздо охотнее прощающие не другим, а себе, проявляющие настоящие творческие способности в отношении границ, установленных заповедями. Я в их числе, значит, пора заняться спасением души, а если понадобится, и умерщвлением греховных позывов, наказанием плоти. Быть может, я еще войду в историю как человек, возродивший флагеллантство, когда появлюсь на улице в одном брэ и стану бичевать себя бичом или хлестать хлыстом, в зависимости от того, что удастся изыскать быстрее.

Так я рассуждал, пока не выяснилось, что в гляделки со мной играл не всемогущий Князь тьмы, а человек азиатского происхождения. Но странное дело, от этой новости мне не стало легче. Было в этом дикаре нечто особенное, непередаваемо отталкивающее: сам он, своей мелкотой напоминающий насекомое, и его способ убийства. Бесшумный и безжалостный. Его обездвиженные жертвы умирали в адских мучениях, скрытых от глаз под коркой оцепенения, а сам он был лишь бездушным исполнителем, чью руку направляла воля Смолла, злобным не из отношения, а сугубо инстинктивно. Его злоба имеет столь древние корни и сам он настолько примитивен, что обвинять его в безнравственности было бы так же глупо, как ругаться с вулканом в стадии извержения или взывать к совести водопада. Он – машина, исполняющая казнь. Бескровная гильотина, в аккуратности которой нелегко углядеть что-либо привлекательное. Но самое главное, последние шансы на то, что имело место дурацкое совпадение, исчезли. Дикарь показался в том же окне, где перед тем промелькнула фигура Мэри. Она ходит сюда не для чего-то другого, она видится именно с ним. Но андаманец не расстается со своим обожаемым предводителем. Значит, Смолл там же в доме, но держится осторожнее и не подходит к окнам, тогда как желтолицему коротышке всё в Лондоне в диковину и он с любопытством обезьяны не отлипает от прозрачного стекла.

Я вернулся домой в еще большей растерянности. Что теперь делать? Я собирался разобраться во всем самостоятельно, наивно полагая, что тем самым отвечу на все вопросы. Но теперь, когда выяснилось, что тайна Мэри имеет непосредственное отношение к делу Шолто, я обязан сообщить обо всем Холмсу. Утаить такие сведения в момент, когда он отчаянно нуждается хоть в какой-нибудь зацепке, будет равносильным удару в спину. Самым настоящим вредительством, препятствующим успеху. Однако как мне ни было тяжело осознавать, что я поступаю в отношении друга бессовестно, поступить так же в отношении Мэри тем более было невозможно. Выдать свою любовь! Такое даже звучит самым обескураживающим… звуком. Нет, здесь кроется ошибка, чудовищное недоразумение! Зачем только я взялся за ней следить! Глупец! Полагал, что сниму с нее подозрения, а теперь эти подозрения опровергнуты куда худшими фактами. Это мне урок: если любишь, доверяй полностью. Слепо. Во всем. На солнце есть пятна. На возлюбленной – нет! Кроме родимых. Я усомнился в Мэри и теперь справедливо расплачиваюсь за свое недоверие. Только на секундочку малодушно допустил, что у нее есть любовник, и вот тебе – Мэри оказалась преступницей! Видясь регулярно со Смоллом, как, должно быть, она смеялась над моими красочными описаниями погонь! Непрекращающимися, как сами погони. Ежедневными, как мои посещения. Вместо погонь. Не будучи знакомой с теорией героических рассказов и обоснованностью существования такого жанра, она должна была быть потрясена моей бесстыдной ложью, зная, что Смолл со своим товарищем преспокойно проживают у нее под боком. Как же я просчитался с географией наших сражений! Где только мы, согласно моей героической летописи, ни вступали в схватку с убийцами, но ни разу я не догадался упомянуть в качестве обагренной кровью арены милый тихий Лоуэр-Камберуэлл. Мы не катались, сцепившись в клубок как взбесившиеся коты, по пустырю, не выбрасывали друг друга из окон хотя бы первого этажа коттеджа и даже не помяли ни одного куста из тех, что недавно сослужили мне такую службу. Боже, как стыдно! Теперь я точно не покажусь ей на глаза. Никогда. Прощай, Мэри! Мы больше не увидимся.

Я спрятался от Холмса, от всех, погасив свет, чтобы думали, что я сплю, а сам вновь и вновь перебирал в памяти все имеющиеся факты. Вряд ли у меня получилось бы добиться от Мэри признания, застав ее врасплох неожиданным вопросом вроде «Как зовут милого коротыша горчичного цвета?». Так что придется самостоятельно выстроить логическую цепочку, которая увяжет всё известное. Коль Мэри не рассказала нам об этом тайном месте, я имею полное право допустить, что она вообще рассказала только то, что сочла нужным. Допустим, она как-то узнала, что имеет право на часть сокровищ, присвоенных майором. Например, ей успел сообщить об этом отец. И он же рассказал ей о еще одном претенденте – Джонатане Смолле. Майор Шолто нагло в лицо заявил ей, что ему ничего неизвестно о капитане Морстене. Поверила ли она ему? Пусть так. Но он как честный человек должен был передать ей часть сокровищ, причитающихся ее отцу. А он и не заикнулся об этом. Разумеется, после такой бессовестной лжи Мэри имела право сделать какой угодно жесткий вывод о личности майора Шолто. Как и другой – о том, что по закону ничего не добьешься. Где искать помощи слабой женщине без средств и связей? Естественно, ей следовало попытаться обрести союзника. Шолто боялся одноногого Смолла так, как страшатся возмездия сбежавшие подлецы. Очень может быть, что он обманул и его. Но только ли их двоих? Если Шолто, как рассказывал Тадеуш, поссорился с Морстеном, вполне возможно, что беседа сразу началась резко. Можно допустить, что капитан приехал требовать не только долю, но и ответа за бесчестное поведение. Коль Шолто обвел вокруг пальца всю компанию, не исключено, что беда сблизила обманутых. Возможно, Смолл с симпатией относился к Морстену, в таком случае оставался шанс, что он не отклонит просьбу его дочери о помощи, тем более что интересы у них совпадают. Так должна была она рассуждать в поисках выхода. Допустим, ей стало известно о возвращении Смолла из Азии. Или он сам, вернувшись в Англию, взялся наводить справки, узнал об исчезновении капитана, проникся сочувствием к его дочери и отыскал ее. И пообещал ей рано или поздно добиться справедливости для себя и для нее. А она взамен поклялась, что не оставит его, если он попадет в затруднительное положение. Тем более что он – калека, а у нее отзывчивая душа.