Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

Ладно, коль он так вам страшен, поделим противников. Если мы застанем их вместе, я беру на себя коротышку, а вы займитесь калекой. К дьяволу благородство, используйте его слабости без зазрения совести.

– У него есть слабости? – удивился я. – Хотелось бы узнать о них, чтобы располагать возможностью наплевать на совесть.

– Ну вы даете! – присвистнул Холмс. – У вашего визави ахиллесова пята до самого бедра. Протез!

– И что?

– Как что! – фыркнул Холмс. – С учетом вашей склонности к длительным обстоятельным действиям мне, конечно же, следовало вооружить вас пилой. Но раз уж я не догадался прихватить ее с собой, бейте ногой прямо в деревяшку, чтобы лишить его устойчивости.

Замок слабо звякнул, и мы переглянулись со значением. Битва начинается! Холмс осторожно потянул дверь и проскользнул в образовавшуюся щель. Я последовал за ним. Мы оказались в небольшом коридорчике. Несколько дверей и лестница на второй этаж. В доме было тихо.

– Откуда начнем? – шепотом спросил я.

– Обследуем по очереди все комнаты первого этажа. Там видно будет.

Первый этаж оказался совершенно пуст, словно все обитатели вымерли или перебрались выше. Я успел уже столько раз изготовиться к схватке, нанести такое количество воображаемых ударов по деревяшке Смолла, что к концу осмотра нижних комнат совершенно вымотался и порядком взмок, но за каждой дверью нас поджидала только тишина. Осторожно ступая, чтобы не вызвать скрипа ступенек, мы двинулись вверх по лестнице. Тишина всё сильнее сказывалась на нервах. Оказавшись наверху первым, Холмс всё так же сосредоточенно подкрался к одной из дверей и взялся медленно открывать ее. И здесь я совершил ошибку. Вместо того чтобы всюду следовать за Холмсом и не разбивать тем самым нашего единства, я одновременно с ним начал проделывать то же самое с другой дверью. Слишком уж мне не терпелось покончить с этой изводящей душу преамбулой и приступить наконец к основному действию. Из груди рвался львиный рык, зов к бою. Где вы затаились, черт вас дери, гнусные негодяи?! Выходите и сразитесь с нами! И надо же было такому случиться, что именно тогда, когда Холмса уже не было рядом, судьба столкнула меня нос к носу с одним из них! Причем не с тем, чью устойчивость я собирался, изловчившись, сокрушить, подбирая для этого то одну, то другую ногу, а с тем, кто одним плевком мог покончить со мной прежде, чем я попытался бы сократить дистанцию. Иными словами, этот андаманец мог запросто наплевать на меня со всеми моими хитроумными приемами выбивания деревяшек, подпорок и прочего!

То, что я увидел, превзошло самые жуткие мои ожидания. Ранее я никогда не встречал карликов – ни местных, ни завезенных к нам откуда-либо, и потому не мог предвидеть, что андаманский дикарь окажется столь мелким, я бы даже сказал миниатюрным. То, что представшая моему взору кроха является безжалостным убийцей, составляло особенную отталкивающую суть сего зрелища. Дикарь стоял передо мною в платье, по-видимому привычном в его аборигенском кругу, но оно странно походило на милые ситцевые платьица наших английских девочек совсем еще нежного возраста. Даже рисунком: вместо дикарских загогулин и прочих бумерангов его платье пестрело щемящими душу луговыми цветочками и такими же подкупающими миролюбием птичками. Ножки островитянина были голы и поражали молочным оттенком кожи и детской округлостью коленей. Но всё это ангельски умильное тельце венчала ужасающая голова. Мое впечатление от предыдущих, так сказать, встреч не было обманчивым. Я нисколько не преувеличил увиденный кошмар игрой воображения. Напротив, не всё рассмотрел. Только сейчас я смог в полной мере убедиться, сколь несоразмерно огромна эта мерзкая головешка цвета высохшей на солнце глины. Рот узкий и длинный, абсолютно без губ, словно прорезь во плоти, и такие же глаза – вытянутые, с резко очерченными краями без век. Дыры на лице! Нижняя кривилась в глумливой улыбке существа, открывшего в душегубстве ведомую лишь ему одному прелесть. А две верхние, абсолютно лишенные глубины и осмысленности, завораживали, словно я подвергся гипнотическому воздействию немигающего взора кобры. И тут произошло самое ужасное. Дикарь поднес ко рту свой пухлый кулачок, после чего непременно должен был последовать роковой для меня выстрел. Вся жизнь моя, как принято говорить, пролетела у меня перед глазами. Я вспомнил всё, начиная с рождения. Кажется, уже тогда случилось первое недоразумение, потому что меня хотели в несколько ином виде и от души надеялись, что я не обману ожиданий. Но я подкачал. Первые дни младенчества, прошедшие под непрекращающийся спор родителей, кем же мне суждено стать, раз уж я соизволил появиться на свет мальчиком: Арчибальдом Феофилом или все-таки Мэтью Лукасом. На меня обратили внимание только после того, как сошлись наконец на равно ненавистном им обоим Джоне. Согласились, устав твердить свое и уступив непонятно кому, – только бы другой не получил желаемого. Плохо – так пусть уж всем включая меня, и, чтобы я не сомневался в том, что проиграл от сделки больше всех, фыркали: что может быть прозаичнее Джона Уотсона! Так я и стал прозаичным. Хотя, честно говоря, никто этого не хотел. И теперь за один миг я успел не только прожить по-новому свои первые годы, но и ухватить то самое ощущение от них, общее для всех нас разочарование. Ухватить и впервые пожалеть своих несчастных родителей, любящих друг друга той любовью, что только всё усложняет, ожесточенных и вечно тяготившихся этим. Кажется, я успел даже простить их. Во всяком случае, мне этого захотелось, но калейдоскоп жизни уже несся дальше. К школьным годам, к предательству лучшего друга, переметнувшегося к моим обидчикам, изгнавшим меня из своих игр. Одиночество на заднем дворике с первой болью еще не свыкшегося со своей ролью изгоя и растерянностью, как с этим быть и жить. Юность. Устройство на разные места с недолгой службой. Экзамены, провал, еще экзамены, еще… и так до самой встречи с Холмсом. Наши первые дела, затем первые успехи. Розы перед домом Ирэн Адлер были схвачены особенно четко и ярко, как и огненная голова Джабеза Уилсона, улыбка и добрые глаза Мэри Сазерлэнд, после которых следующий глаз – камень графини Моркар – показался слепым и тусклым, как и полагается осколку минерала. Наружу я выплыл так же внезапно, как и до того погрузился в прошлое. Настоящее не изменилось и по-прежнему грозило смертью. Мои органы пришли в противоречие. Глаза зажмурились, а рот, наоборот, сам собой широко открылся и что есть мочи закричал…

Глава восемнадцатая. Разговор по душам

Из записей инспектора Лестрейда

– Ловкий мерзавец, – поморщился Бартнелл от дыма