Явление прекрасной N - Евгения Райнеш

Гордей выслушал всё это, не перебивая. Стоял, опершись на черенок лопаты, и невидящими глазами смотрел на комья земли, скрывающее то, что звякнуло под её лезвием. Наверное, бессознательно оттягивал момент истины. Пока ещё можно думать, что там, под кустом шиповника, валяется засыпанная временем ржавая пивная банка. Никакие не кости.

— Честно сказать, я ему не очень поверил, — продолжал Заволоцкий, — никаких таких странностей за Наташенькой никогда не замечал. Может, Гена со злости всё это?

«Или она научилась с возрастом хорошо скрывать свои эмоции», — подумал Гордей. Ещё одна нераскрытая сумасшедшая на его голову. Правда, уже мёртвая. Что не делает её менее пугающей.

— А потом вы нашли это досье на её ноутбуке… — напомнил ему Гордей.

— Да, — коротко ответил тот. — В том-то и дело… В том-то и дело…

— Не молчите… — Гордей наконец-то вспомнил его имя, — Илья…

Связь вдруг прервалась. И в тишину почти кладбищенского покоя устремились непривычные, а от этого странные звуки.

Показалось, что под ногами громко зажурчал ручей. Гордей даже посмотрел вниз, хотя точно знал: никакого ручья там быть не могло. Его и в самом деле не было.

А потом Гордей больше почувствовал, чем услышал песню — тонкие вибрации, заставляющие трепетать всё его тело, тоскливые нечеловеческой безнадёжностью. Прямо под Гордеем толкнулась земля — сначала тихо и неуверенно, будто кто-то вежливо стучался перед тем, как войти. Затем начали бить сразу в нескольких местах. Политесы уже никто не соблюдал, а бесцеремонно вламывался. Почва теперь не вибрировала, а скрипела и дрожала, выгибаясь под каждым ударом. Земля покрылась глубокими трещинами под давлением снизу.

Его нога соскользнула в одну из этих пробоин, и Гордей вскрикнул, когда кто-то схватил за ступню. Он кричал и вырывался, а множество невидимых рук тянули его куда-то вниз, расшатывая и без того стремительно расширяющуюся трещину.

В глазах, а следом в голове, всё перемешалось и стало совсем неважным.

Он летел в темноте. Не телом, даже не голосом. Мелодией, в которую превращался, умирая. Его когда-то звали Степаном, а друзья дразнили Стенькой. «На переднем — Стенька Разин, обнявшись с младой княжной». Он почему-то не злился на Рыжего, становясь ничем. Думал о своей «княжне». Анюта, Анечка. Они собирались пожениться осенью.

«Только бы не покалечиться, зачем ей муж-инвалид», — последние его человеческие мысли.

А потом — невиданная, всеобъемлющая тоска. Когда он понял, что умер в полёте. Вдруг потерял опору под ногами и почувствовал ветер на своём лице, почему-то не закричал, а отчаянно запел. Красиво, как никогда раньше. Так, что прямо из воздуха, свистевшего в ушах, срезонировали неизвестные звуки, отозвались на предсмертный крик, запутавшийся в невидимых ветвях первого тополя Яруги.

Время стёрло с видимой поверхности мощный ствол и раскидистую крону, но глубоко и прочно под Яругой раскинулись древние корни. Они держали эту землю, разбегаясь от центра в разные стороны, сетью накрывали пространство, не пускали чужих, вершили суд над своими. Предупреждали тех, кто умел читать сигналы.

Голос у него всегда был особенный, он неизменно солировал в заводском хоре. Сильный, как оказалось, сильнее его самого. Степан исчез, а голос остался. Превратился в Стень, колокольчик в ветвях перводрева.

Основа основ покоится под разрушенными цехами завода, а самая сердцевина её — под заводской столовой. Стень пел там, когда ещё был живым, и голос его будил ленивые соки перводрева. Оно дало ему силу голоса, оно же и выпустило песню в полёте, не позволило прекрасной мелодии сгинуть в потустороннем мраке. Стень стал колокольчиком на его невидимых, призрачных ветвях.

Девушки тянулись на нечеловеческую тоску Стени, как бабочки на смертельный свет. Но он никогда никого специально не звал. Только её, Анюту. Она приходила один раз. Не плакала, сидела на берегу около вышки с букетом цветов. Смотрела, как Яруга перекатывает свои волны. Долго сидела, а потом тихо сказала: «Не прощу, что ты нас оставил», положила у вышки букет цветов и ушла.

Стень не мог понять её обиды, пока не догадался: Анюта ждала ребёнка. Тогда заметался горькой песней по берегу, всю тоску влил в голос, звал, чтобы объяснить: он не виноват, и Рыжий ничего такого не хотел, никто не виноват. Повздорили, оступился, упал, не хотел их оставлять…

Только она больше так и не появилась. Другие приходили на его отчаянный зов. И парни, и девушки. Те, кто мог слышать. Кровь бросалась им в голову от потусторонней зовущей песни, вскипала в жилах, затягивала в круговорот страсти, и Стень невольно становился любовником каждой. Третьим не лишним. В песне на берегу у вышки всегда было трое: он, она и Стень.

Юноши не помнили потом, что случилось. И девушки, глупые девушки, тоже хранили в памяти только прекрасную песню и приходили снова и снова, уже тяжёлые, желая, чтобы она в них никогда не кончалась.

Глупые девушки… Такие глупые, что кидались в волны Яруги, снова услышать песню Стени.

Её звали Лара.

От девушки пахло древней силой. Не истинной, не по праву рождения, как от его Анюты — крепкого побега от перводрева, а привнесённой, случайной.

Лара пришла на его зов, потому что умела слышать, и выдержала, потому что в ней была сила. Какой-то паренёк ошивался на берегу, совершенно случайно, хлипкий и беспомощный, но он тоже мог слышать, и в ту ночь всё свершилось.

У Стени появилась наследница.

Но Лара, в отличие от других, не поддавалась на его голос. Когда Стень пытался помочь, сказала: «Пошёл прочь, худ всятой!».

Отправила дочку на верную гибель, лишь бы подальше от речки Яруги, от сладкоголосого духа.

Анафилактический шок. Стень почувствовал свою песню в умирающем человечке в странном зелёном парике. Когда Стень имел руки, ноги и лицо, он знал, как сжимается, опухая, горло от маленького укуса, как жадно проталкиваешь в себя каждый глоток воздуха. Один из его потомков задыхался на берегу, а второй грозила неминуемая беда, тень которой нависла над всей Яругой. Запуталась в невидимых ветвях чёрным сгустком. А он, просторный и бесплотный, ничего не мог поделать.

Тревога за Ниру дала необыкновенные силы, Стень даже смог слиться с отголосками в умирающем, чтобы предупредить Лару, которая не внимала его песне. Может, она послушает слова?

Было душно, многолюдно, и одежда на нём — отвратительно ядовитая. Стени, впервые оказавшемуся в физическом теле после гибели, всё это очень не понравилось. Дурные человеческие запахи, лампы, режущие глаза, муть в голове и боль