Актер - Крис Макдональд

Она попятилась, отгородилась от меня ладонью. Уходи, говорил этот жест. Ты приехал в этот тихий спокойный городок и потащил меня обратно, в те события, от которых я всю свою взрослую жизнь пыталась исцелиться. Она отвернулась и пошла прочь.

– Нина, – позвал я тихо, зная, что правда могла бы прижечь рану, которую я расковырял. Но она натянула капюшон и растворилась в серости моря.

Сцена 2

На пути в Лондон я чувствовал себя как герой фильма-катастрофы в трюме корабля: волны вины подбирались к шее, выхода не было, и хотелось одного: прекратить сопротивляться и обрести покой. Поезд остановился на крошечном полустанке, и я зачем-то вышел на платформу. Нина винила себя в смерти Патрика. Положила жизнь, пытаясь оправиться от событий выпускного года. Все это время она жила с разбитым сердцем, но хуже того – верила, что это из-за нее наш красивый талантливый друг покончил с собой. Если бы я тогда рассказал, что Патрик сделал это во время актерского упражнения, ничего бы этого не было: ни десятилетий ненависти к себе, ни удушающих снов, ни зависимости, для борьбы с которой Нине пришлось пересобрать себя заново. Но я снова промолчал. Она цеплялась за мои руки так, словно висела над пропастью, в ее глазах стояли слезы, а я снова промолчал. Наверное, это и заставило меня подойти к киоску напротив станции, купить бутылку водки, сесть на краешек тротуара и без дальнейших размышлений выпить почти до дна. После двадцати лет воздержания эффект был мгновенный, так что следующие несколько часов вспоминаются урывками, но в какой-то момент, гораздо позже, передо мной вдруг возникла Эмбер и затащила меня в здоровенный автомобиль. Я не понимал, как ей удалось меня отыскать, но потом сообразил, что меня выдала геолокация на телефоне.

Через некоторое время мы свернули на автомагистраль, но я едва мог сфокусироваться на проносящихся мимо машинах. Потом мы заехали на заправку. Эмбер сидела в наушниках, хотя музыки я расслышать не мог: из лежащего на коленях мини-дискового плеера время от времени доносились лишь звуки, напоминающие высокий смех. Я разглядывал ее, смотрел на непослушные прядки, как обычно падающие на глаза. Она посадила меня в машину так деликатно, без капли осуждения, так непохоже на Несс, словно я был больным ребенком, а не пьяным мужчиной средних лет. Эмбер была не сильно старше, чем мы, когда учились в Церкви, в ней чувствовался огромный потенциал и надежда, и вместо того чтобы строить жизнь своей мечты, она выбрала нянчиться со мной. Патрик умер, Нина напоминала живой труп, неизвестно, как сложилась бы жизнь Несс, если б не общий секрет, привязавший ее ко мне, а я сам, по словам Нины, тоже умер в тот год. То ли осознание, что я не заслуживаю заботы этой чудесной девушки, то ли нежелание становиться причиной очередной загубленной жизни немного меня отрезвило, и я повернулся к ней.

– Эмбер, – сказал я.

Она не услышала. Тогда я коснулся ее плеча. Она повернулась и с улыбкой сдвинула наушники на затылок.

– Как ты, Адам? – спросила она. – Нужно что-нибудь?

– Парень, который умер, когда я учился в Консерватории…

Глубоко вздохнув, Эмбер откинулась на сиденье, и я начал рассказывать. Машина мчалась по шоссе к Лондону, а я все говорил о времени, проведенном в Консерватории, от первого прослушивания и знакомства с Джонатаном до момента, когда я вышел из Церкви в ту ночь, оставив тело друга висеть над сценой, чтобы его нашел кто-нибудь другой. Я рассказал, как солгал, чтобы защитить себя и свою карьеру, зная, что мог бы избавить родных Патрика и Нину от стольких страданий.

Я закончил; Эмбер молча смотрела в подголовник водительского кресла. Тишина стала невыносимой.

– Я пьян, – сказал я, хотя рассказ о Патрике заставил меня порядком протрезветь. – Зря я все это вывалил. Как вернемся в Лос-Анджелес, помогу тебе устроиться куда-нибудь получше.

– Почему ты не остановил его, своего друга? – глухо спросила она.

Я не знал. Я только что признался, что стоял и смотрел, как умирает молодой парень, что лгал об этом, но не мог сказать Эмбер, что до сих пор не знаю, почему так поступил.

– Но если бы ты стоял там один, без Джонатана, – сказала она и повернулась ко мне, – ты бы его остановил, правда?

Я надавил на веки пальцами, глубоко вздохнул. Я должен был сказать да, воскликнуть, что, конечно, я бы его остановил. Но я не мог. Не то чтобы этот вопрос мучил меня годами, но я, бывало, спрашивал себя, ждал ли реакции Джонатана, и никак не мог определиться с ответом. А если все-таки ждал, разве это не хуже? Разве это не делает меня пустышкой, равнодушным прохожим? Когда я поделился с Эмбер трагической историей с участием персонажей, о которых она никогда не слыхала, она задала мне всего один вопрос, а я не мог на него ответить.

– Можно послушать? – спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Она нахмурилась, покачала головой.

– Музыку, что угодно. Я просто… У тебя есть?

Эмбер нажала на паузу, вытащила из плеера мини-диск и спрятала в карман, достала другой из переднего кармана сумки. Не глядя, протянула мне наушники, и я вдруг осознал, что впервые рассказал о событиях той ночи другому человеку. Человек, не имевший отношения к Консерватории, не слыхавший даже о двадцать восьмой группе, теперь знал, что сделали мы с Джонатаном. В момент признания мне казалось, что с плеч упала огромная тяжесть, но теперь осознание, что я натворил, заполнило голову, как горчичный газ.

Заиграли «Радиохед». Гребаные «Радиохед». Крутые ребята моего года, Патрик, Пацаны – все с ума сходили по этой группе. Мне всегда казалось, что это показуха. Страдания за компанию в исполнении людей, которые не знали, что это такое. Я закрыл глаза, отгораживаясь от пугающей холодности Эмбер, и попытался раствориться в музыке. Но запись была некачественная, а из-за вибрации оконного стекла помехи только усиливались. Мы наехали на яму, и в ушах тренькнула тканевая удавка. Песня закончилась, плеер щелкнул и запустил следующую.

Я вспомнил щелчок, который услышал в трубке той ночью в хижине, потрескивание на линии, такой же щелчок из снов. Я открыл глаза, и в пьяный разум медленно вплыло осознание. Голос на линии принадлежал не призраку. Но это был голос Патрика.

Я выпрямился на сиденье, потянулся к кнопке и опустил стекло, отделяющее нас от водителя.

– Нам надо в Сити, – сказал я.

Эмбер бросила на меня возмущенный взгляд, готовая