Господин прокурор - Катерина Траум

«Лживом, – тревожно мелькнуло у Пейдж, и она нервно вздохнула. – Конечно, он уже опросил людей с завода и докопался до всего сам». Но вслух она лишь коротко обронила:

– Я вообще не собиралась разговаривать. – И Пейдж с достоинством вздернула подбородок.

Ей все-таки пришлось оглядеться и заметить Киллиана, уже занявшего излюбленную половину кровати. На нем была пижама и очки, и под светом лампы на прикроватной тумбе он полусидя изучал какие-то документы. Наверняка готовился к завтрашнему слушанию. И пусть соблазн заглянуть в эти бумаги был велик, Пейдж не выдала ни капли интереса.

Изобразив крайнюю степень безразличия, она прошла к кровати, смело улеглась на свободной половине и даже укрылась пледом. Отвернувшись от сидевшего в очевидном шоке от ее беспардонности Киллиана, она закрыла глаза, всеми силами изображая сон. Конечно, если бы он был хотя бы теоретически возможен в окружении запахов сандала, травяного мыла и остывшего где-то на письменном столе кофе. В четком ощущении этой волнующей до мурашек близости и соблазне скользнуть с ним под одно одеяло, пропитаться одним теплом.

Киллиан понемногу вышел из ступора и тихо усмехнулся этому воинственному настрою помощницы. Судя по дальнейшим звукам, он отложил на тумбу документы, щелкнул футляром с очками и переключателем лампы. С легким хрустом накрахмаленного пододеяльника лег на бок – даже не видя, Пейдж могла поклясться, что он в точности скопировал ее позу, повернувшись к ней спиной. Ни слова и практически ни звука, одно лишь его глубокое дыхание, а ей хватало, чтобы сердце тревожно билось о ребра и лопатки сводило от напряжения.

Она думала, что уснуть будет невозможно, но недооценила степень собственной усталости. Все-таки прошлая ночь была бессонной. Хватило пары минут блаженной тишины и лежачего положения, чтобы разум захватили беспорядочные сновидения. Алые канты судейской мантии превращались в реки крови, над которыми рыдала Дженна. Гремел кандалами Гейл, медленно шагая к эшафоту. Палач в черном капюшоне вдруг начал его методично, хладнокровно избивать, вырывая из жертвы сиплые стоны. Удар в солнечное сплетение, хрип… Слишком настоящий.

Вздрогнув всем телом, Пейдж распахнула веки. В слабом желтом свете торшера она не сразу сориентировалась в пространстве, и лишь новый шорох за спиной, дополнившийся низким гортанным звуком боли, помог осознать происходящее.

Пейдж повернулась и увидела вполне ожидаемую и знакомую картину. Разве что самое начало приступа: Киллиана еще не выгибало дугой, но испарина уже покрыла лоб мелкими жемчужинами пота, и он слабо стонал сквозь зубы. Лежал он на спине, комкая одеяло и сжимая ткань в кулаках.

Задержав дыхание, Пейдж несмело подтянулась поближе. Положила левую руку на подушку поверх его головы, а правой осторожно погладила по виску кончиками пальцев, будто смахивая надоедливых насекомых, впившихся в его разум. Сегодня сосредоточиться на колыбельной для него было сложнее: еще ярко пестрели перед глазами образы с отчаявшимся братом. И все же она нашла в глубине души эти тонкие, нежные ноты:

– Ир бен йохидл Иделе… Вигт зи кесейдер…

И вдруг Пейдж застыла, прервав пение. Рассматривая в полумраке этот профиль с острыми чертами и изгиб тонких обветренных губ, слыша тяжелое прерывистое дыхание Киллиана и чувствуя под ладонью его ледяной пот, Пейдж неожиданно четко осознала настоящую причину приступов.

Семь лет одиночества. Он вспоминал Шарлотту не из-за чувств к ней, а потому что она – последнее воспоминание о времени, когда он был не один. Семь лет он делал из себя машину, которой не нужны ни благодарности, ни чувства, ни близкие, ни друзья. Это страх. Отчаянный, животный, первобытный страх новой боли…

Бесконечно сильный человек прятался ото всех в панцирь, чтобы снова не получить пулю в спину, не увидеть своими глазами, как самый близкий друг уходит, пока ты истекаешь кровью. Вот только под этим панцирем ему до ужаса одиноко.

И вместо песни Пейдж устало уронила голову на подушку прямо над его плечом, чтобы безнадежно прошептать, продолжая гладить его по всклокоченным волосам и ниже, невесомо вдоль линии скул:

– Ты не один, Киллиан. Хватит прятаться и бояться… Ты можешь спать спокойно, потому что ты не один. Я здесь и никуда не уйду… и дело вовсе не в дурацком контракте. Я не предам не потому, что так написано на бумаге, а потому что люблю тебя. Безусловно и искренне, хотя ты бы сказал – наивно и по-детски… Доверься мне и спи. Я с тобой…

Она знала, что он не услышит, – да и вряд ли для него прозвучало что-то новое. Зато ей самой стало много легче дышать, когда она произнесла все вслух. И то ли какие-то из спонтанных слов добрались до подсознания Киллиана, то ли помогал уже сам ее голос, на который его тело реагировало рефлекторно… Пейдж даже не удивилась, когда его последний тихий стон плавно перетек в привычную потребность ухватиться за нее. Почувствовать, что она не врала и он впрямь не одинок.

Киллиан повернулся на бок лицом к ней, так и не проснувшись. Слепо сгреб ее в охапку и уткнулся носом в изгиб шеи, окатив кожу жарким дыханием. Пейдж слишком вымоталась и слишком хотела спать, чтобы отстраниться хоть на дюйм. Наоборот, с волнительным трепетом приобняла его в ответ за плечи. Задавила слабую улыбку, когда ощутила, как мелкая дрожь его боли понемногу затихла в зародыше, сегодня так и не развившись в полноценный приступ. И спустя три ровных синхронных вдоха в его крепких, уверенно сжавших ее тело руках она провалилась в черную яму сна без единой пестрой картинки.

По-разному Пейдж доводилось начинать утро: со звона будильника, с детского вопля, с топота опаздывающего на работу Гейла и плача отца, когда он ненадолго приходил в себя и осознавал свою беспомощность. Но ни разу – с такого четкого ощущения чужого взгляда на себе.

Робко приподняв тяжелые веки, в пробивающемся через плотные шторы утреннем свете она встретилась с полными откровенного ужаса карими глазами. Пришло понимание ситуации – и ее щеки моментально окрасило в пунцовый: похоже, вся ночь так и прошла в непозволительно тесном контакте тел, и все еще обвивающая талию рука Киллиана тому доказательство. А ее ладонь мирно покоилась на его плече, словно так и надо. Она не знала, как давно он проснулся, но, судя по еще не прошедшему шоку на его бледном лице, – буквально только что.

Черт. Что-то надо было сказать… Да что тут скажешь? Нет, надо хотя бы отодвинуться уже, черт побери. А даже