Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Вместо того чтобы обратить внимание сослуживцев на странную гостью, я молча лежал с травинкой во рту, наблюдал. Остальные словно бы и не замечали посторонней фигуры. В тот самый миг, когда кто-то произносил очередной тост, а я вновь наткнулся рукой на обломок могильного креста, старуха повернулась ко мне. Зыркнула прямо в глаза своим пустым, чёрным взглядом.

Меня словно парализовало. А фигура тем временем стала растворяться в воздухе. Наконец, она превратилась в струйку чёрного дыма и исчезла. Это последнее, что я помню в тот день. Я так напился, что в квартиру меня пришлось заносить на руках. Опозорился, понимаешь, перед женой, детьми, товарищами…

До того дня тяги к алкоголю у меня не было. Ну, бывало, выпью рюмку-другую – и хорош. А потом… как плотину прорвало, ей-богу! Жена от меня через пару лет ушла, а дети выросли и знать меня не желают.

Говорят, густой березняк вырастает там, где раньше хоронили. Где берёзки – там покойнички.

Приёмник смолк. Прохор ещё долго смотрел на «Вегу». Как оказалось, включалась и выключалась она без спроса. Да ещё и хорошо передавала со сложенной антенной. Видать, колёсико сломалось, решил он, – вот и ловится волна сама собой, когда вещание идёт.

Капли расплывались по грязному, битому красному корпусу.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Он мысленно отметил, что как раз двигается на юго-запад. Интересное совпадение…

Берёзки. Вон он – молодой березняк. Где берёзки – там покойнички. Неужто и тут было кладбище?

Встав под одинокий разлапистый дуб у дороги, он развернул карту так, чтобы защитить от дождевых капель.

Нет, в восьмидесятые погоста здесь не было. Разве что раньше. Может быть, к восьмидесятым просто не осталось следов. А потом выросла берёзовая рощица.

«А не сбился ли я с пути?» – подумал он. Нет, как раз здесь дорога на карте тоже делает крутой изгиб. А там, где березняк, отмечено: «бер.».

Он бережно уложил карту в рюкзак и отправился дальше.

За поворотом дорога пошла под плавный, долгий уклон. Впереди замаячила какая-то конструкция – сквозь дождь не разглядеть. Он приблизился. Перевёрнутая, почерневшая деревянная телега. Из четырёх колёс одно отсутствует, на остальных проржавели металлические диски, резина растрескалась.

Вверх тормашками. Как та машинка в песочнице прошлым летом. Тот день он запомнил навсегда…

Жизнь была трудной, страна катилась в пропасть, но ничто не предвещало такой беды. Егорушка почувствовал себя плохо. У него страшно заболел живот – настолько, что он повалился и скорчился в песочнице, где играл с другими ребятами. Те позвали маму – встали под балконами, стали кричать. Долго звать не пришлось. Пока прибежавшая Таня выясняла, что с сыном, соседская старушка, одна из немногих в пятиэтажке, кому посчастливилось когда-то заиметь по большому блату домашний телефон, вызвала «скорую», а заодно позвонила на работу отцу.

Прохор примчался как смог быстро – с трудом втиснулся в переполненный троллейбус. Перед входом в подъезд его взгляд зацепился за что-то знакомое, цветное в песочнице. Егорушкина любимая машинка – добротный самосвальчик с металлической кабиной, подвижным кузовом, с крепкими резиновыми колёсами на осях. Мальчонка почти не расставался с ним с тех самых пор, как получил в подарок на день рождения.

А теперь самосвальчик одиноко лежал в песочнице колёсами вверх. От этого зрелища ледяной обруч сдавил сердце Прохора. Что же должно было случиться такого с сыночком, что он бросил любимую игрушку во дворе, где её легко могли украсть? Странно, что прошло уже больше часа, а самосвальчик так никому до сих пор и не приглянулся.

Дверь квартиры оказалась незаперта. Таня её захлопнула, но не проверила, замкнулся ли замок. Видно, в суматохе. Оставив машинку в прихожей, Прохор спустился к соседке, которая вызвала «скорую», – спросить, в какую больницу увезли ребёнка. Женщина не знала.

Он вернулся домой. Стал ждать Таню, безостановочно меряя шагами единственную комнату. Всё оказалось серьёзнее, чем он мог предполагать…

Прохор задумался: а моя ли это жизнь? Почему всё именно так? Почему именно у Егорушки рак? Что за напасть на нашу семью? И почему жена, вместо того чтобы… Чтобы что? В любом случае – почему ведёт она себя так, словно была бы не прочь повернуть время вспять – не рожать ребенка, не выходить замуж за Прохора и вообще избежать знакомства с ним? Не такой она была раньше. Совсем не такой. Страшное известие о болезни малыша сделало её другим человеком – чёрствым, сварливым, поверхностным.

А разве её нельзя понять? Она хотела простого женского счастья, а получила нищего мужа-тряпку и смертельно больного ребёнка. Она с лихвой испытала на себе эту вселенскую несправедливость – невозможность перевернуть страницу жизни назад, когда это так нужно. А ведь она моложе супруга на десять лет, ей всего-то двадцать пять. Вся жизнь могла бы быть впереди. Теперь она вся позади.

А Прохор? Он разве не хотел бы отыграть назад? Не лучше ли на всю жизнь остаться бездетным холостяком? Почему-то он был уверен: Егорушкин рак – это целиком его, Прохора, гены. Оснований думать так было ровно столько же, сколько считать, будто виноваты «плохие гены» Тани или вовсе какой-нибудь фактор среды. Но Таня неизменно убеждала Прохора: виноват он – виноват во всех бедах. Потому что он, мужик, должен быть сильным, но не смог, не сумел, не позаботился, не…

А почему бы, собственно, не остаться навсегда здесь – в этих диких местах? Занять домишко в Щани: всё равно ведь никто уже не заявит свои права на него. Какое-никакое, а жилище. Обитал ведь кто-то раньше. Ловить рыбу, собирать ягоды, грибы. Нужны деньги – пошёл пешком в Красный Рог или Сосновое Болото, продал на рынке вяленых щук да свежие дары леса. На кой чёрт город с его вечным безденежьем, безнадёгой? Куда ни сунься – везде обман, разочарование, боль. Каждая дорога ведёт в тупик. А вместо крепкого тыла – обречённый малыш и жена, ставшая чужим человеком.

Нет, Прохор не сбежал бы. Ни за что не бросил бы Егорушку. Да и за родителями скоро нужен будет присмотр…

Родители? Он ведь умерли. Или нет?

Он уставился в мокрую грязь.

Так живы родители или умерли, как бабушка с дедушкой?

Он запутался. Кажется, умерли. Да, несколько лет назад. Сколько?

Или это был сон – как и та ночная встреча на заброшенном хуторе?..

Нет, они все-таки умерли. Сначала мать, потом отец. Или отец, а потом мать?

Что с памятью? Холод так действует? Или дурацкая раскисшая дорога?

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Телега была кое-как сколочена из жердей и досок. В траве у дороги она бесславно доживала свой век.

Он крутанул колесо. Нехотя вращаясь на оси, оно тонко повизгивало, потом остановилось.

Чувствовался трупный запах. Даже дождь не сумел прибить смрад к земле.

Пригляделся. Рассмотрел в траве гниющий лошадиный труп. Несмотря на пронизывающий холод, в осклизлых волокнах оголённого мяса что-то копошилось. От вывалившихся внутренностей остались лишь ошмётки – почти всё растащили звери да птицы. Глазницы пустые.

Выходит, лошадь свалилась прямо у дороги, а хозяин бросил её вместе с перевернувшейся телегой? Или тоже погиб, но добрые односельчане забрали тело и похоронили, а лошадку вместе с тележкой оставили за ненадобностью?

Странно это всё. Странные места.

Когда деревня, по его расчётам, была уже совсем близко, он заметил среди деревьев справа какую-то рябь. Остановился. Пригляделся.

Скромная процессия человек из десяти медленно несла гроб. Всё кладбище – несколько скромных памятников, старых крестов да оградок. Если бы не похороны, Прохор попросту не заметил бы крохотного погоста – настолько тот сливался с серым, сырым пейзажем.

Мужики, что несли гроб, угрюмо молчали. Облачённые во всё чёрное тётки кликушески выли. Лишь одна участница была в яркой одежде – красном платке, тёмно-зелёной вязаной кофте. Стоило фигуре мелькнуть меж деревьев, Прохор сразу её узнал. Она держала за руку внука, одетого в несуразный костюм.

Почему эти двое без пальто, курток, телогреек? Им разве не холодно?

Мальчонка словно печёнкой почувствовал, что на него смотрят с дороги. Повернул голову. Издали Прохор не видел черт лица, но без труда разглядел, как оно треснуло ехидной