Щань. Повесть - Алекс Лоренц

От остальных ноль внимания. И от цветастой бабки тоже.

Злобная ухмылка пацанёнка заставила Прохора колебаться – но лишь мгновение. Наконец-то люди! – обрадовался он. Да, он оказался здесь в очень неподходящий, очень неудобный час, но после прощания с покойником у них вполне можно спросить, существует ли дорога к трубчевской трассе и где тут поблизости участковый. Просить подвезти было бессмысленно: по таким хлябям танк не проедет, не то что «козёл», а тем более легковушка.

Гроб всё несли и несли. Бродили зигзагами, кругами. Нестройный бабий вой, казалось, нарастал, въедался в самую мозговую мякоть – похуже вездесущего дождя.

Чего они там возятся?

Прохор стоял у дороги в растерянности, не зная, как поступить. Наконец, решился – двинулся к процессии напрямки, по мокрой траве. Стебли шумно хлестали по сапогам. Его по-прежнему не замечали. Даже пацанёнок перестал обращать внимание.

Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились черты собравшихся. Обыкновенные деревенские люди. Женщины – в основном седовласые старухи с округлыми лицами. Мужики – заскорузлые пропойцы с красными рожами и блуждающими взглядами.

Он смотрел и никак не мог сообразить, зачем они туда-сюда ходят, петляют. Неужто никак не могут отыскать ямку, что выкопали для усопшего? Вон же она! Даже издали видна горка свежей земли.

Один из двух мужиков, что держали гроб спереди, поскользнулся в грязи, упал. Тогда Прохор решил: лучше остановиться и подождать, пока закончат. Не мешать. От греха подальше.

Курткой упавший повис на пиках ближайшей оградки, за которую попытался уцепиться. Треснула ткань. Руки безвольно повисли. Тело обмякло. Он стал как марионетка на вешалочке в кукольном театре.

Уж не проткнуло ли его? – с тревогой подумал Прохор. Впрочем, оно, может быть, и к лучшему. Тогда участковый сам сюда приедет, его даже не придётся искать. А то, глядишь, и целый наряд нагрянет.

Пока мужик беспомощно висел на железной ограде, другие трое изо всех сил старались удержать гроб, который ходил ходуном. Воющие бабы кинулись врассыпную, спотыкаясь, налетая друг на друга, причитая, взывая к господу.

Из потуг носильщиков ничего путного не вышло. Судя по их неуклюжим движениям, они тоже были пьяны вдрызг. Сделали только хуже. Угол гроба ткнулся одному из горе-носильщиков в висок. Тот отпустил свой край, хрупкое равновесие нарушилось – и ящик опрокинулся. Покойник очутился лицом в грязи и листве. Минуту-другую все пялились на перевёрнутую вверх дном неказистую деревянную коробку. Тот, что повис на ограде, шмыгая сизым носом, принялся вяло размахивать руками, что-то бормотать.

Другой дядька, самый крупный, подскочил к нему, снял товарища с оградки так легко, словно то был не человек, а половая тряпка. Что было силы здоровяк швырнул незадачливого пьяницу оземь. Хрустнули кости.

– А-а-а-а-а-ай! – мучительно вскрикнул тот.

Остальные сгрудились вокруг, виновник досадного происшествия скрылся из виду. Они принялись его костерить, пинать ногами. Бабы, вопя как безумные, плевали провинившемуся односельчанину в лицо, называли выблядком, супостатом, пьянью. Они не прекратили, пока несчастный мужичок не стал харкать кровью, хрипло молить о пощаде.

У Прохора волосы зашевелились под шапкой. Захотелось сорваться с места – бежать прочь, дальше по дороге на юг, на автобусную остановку, к оживлённой трассе. А вдруг эти сумасшедшие решат, что он враг? Мало ли что может взбрести им в головы. Если они своих так бьют, то как поступают с чужими?

Но его по-прежнему никто словно не замечал. Может быть, и ухмылка мальца лишь почудилась? Может, тот и головы в сторону Прохора не поворачивал?

Гроб вернули в надлежащее положение, уложили обратно усопшего (то был бородатый старик), кое-как подняли на плечи – теперь уже втроём. Избитый остался лежать на земле, сплёвывая кровавые сопли да осколки зубов. Потом приподнялся, куда-то пополз на карачках.

Гроб понесли наконец прямиком к свежевырытой могиле. Из толпы женщин показался пузатый поп с одутловатым лицом и заплывшими от пьянства глазами. Заплетающимся языком принялся бормотать молитвы, в которых ни слова нельзя было разобрать. Истово крестясь, все сгрудились вокруг священнослужителя.

Битый уполз в заросли и затих. Две старухи, о чём-то шушукаясь, отделились от процессии, отошли в сторону. Вышли за пределы кладбища, прогулочным шагом двинулись к Прохору, всё ещё как будто его не замечая.

Вот они подходят. Близко. В паре-тройке метров от путника, но всё равно не видят его. Беседуют. Прежде чем обратиться к женщинам, он расслышал часть разговора.

– Как бы и етова так ж не похоронили, как Сашку Дерюгина. Ох, чует моя печёнка…

– Так то ж было двадцать с гаком лет тому!

– Чует моя печёнка, плохо дело. Живой ён.

– Сашка-то усё равно потома скоренько помёр.

– Да-а-а-а, недолго протянул, опосля как с могилы-то возвярнулся. Жёнка-то яво, ишь, на порог не пустила. Мол, с мертвяком жить – ни-ни.

– Помню-помню, как ж. Пыкался-мыкался по дяревне ни живой ни мёртвай, маялся. А потома и скочурился у канаве под плетнём.

– Вот и ентот так ж…

Прохор наконец решился.

– Кого хороним? – выдавил он, облизнув губы.

Женщины замолкли, посмотрели в его сторону, но… как-то рассеянно. Как будто мимо. Шарили глазами, но взгляды… нет, не проходили сквозь гостя. Они его огибали.

– Горбатова хороним, – пролепетала одна старушка, теребя край повязанного на голову траурного платка.

– Горбатого? – глупым эхом переспросил Прохор.

– Горбатова, Горбатова, – сказала другая. – Горбатова Семёна Артемьевича.

Они по-прежнему на него не смотрели, словно беседовали с невидимкой или высказывали вслух обрывки мыслей.

– Отчего помер?

– Знамо отчего. Змея укусила.

Змея?! В октябре?!

– Какая ещё змея?

– Знамо какая! – Взгляд женщины наконец-то прекратил бессмысленно блуждать, остановился на чужаке. Застыл. В глазах заиграл озорной, недобрый огонек. – ГАДЮКА! – Тонкие губы растянулись в мерзкой улыбке, глаза полезли из орбит. Лицо превратилось в неподвижную, страшную восковую маску.

Другая старуха схватилась за голову, принялась причитать:

– Господи, господи, да что ж ето такое делается-то, а?! Уже ж роняли раз гроб. Во на ентом ж кладбище! Так тот покойник с собою полдяревни потома утянул! Жарища стояла, июль, как щас помню. Перепились дураки самогонкой, один во вьюне ногами своими пьяными бесстыжими запутался, дык гроб перевярнулся, а покойничек пузом да грудью на оградку упал. Так и протыкну́ло его, бедного. А другой мужик на ногах не удержался, упал, голову́ об гробницу разбил. Мучился-мучился, через няделю помёр. А потома тётка моя помёрла. А потома Антоновна с дому напротив. А потома Кириллыч. А тама и Серёженька маленькай, сестры двоюродной сыночек… А тама уж и ищо много кто полёг.

Старуха ударилась в плач, произнося нараспев одно-единственное слово – «господи-и-и-и-и-и-и-и!».

Во внутреннем кармане Прохора хрипло откашлялся чтец.

– И вновь здравствуйте, уважаемые слушатели. Мы продолжаем цикл передач, основанных на повести выдающегося русского советского писателя Константина Георгиевича Паустовского «Мещорская сторона». Читает Семён Горбатов. Кхгм… «Примерно в это время я «открыл» для себя под самой Москвой неведомую и заповедную землю – Мещору.

Открыл я её случайно, рассматривая клочок карты, – в него мне завернули в соседнем гастрономе пачку чая.

На этой карте было всё, что привлекало меня ещё с детства, – глухие леса, озёра, извилистые лесные реки, заброшенные дороги и даже постоялые дворы.

Я в тот же год поехал в Мещору, и с тех пор этот край стал второй моей родиной. Там до конца я понял, что значит любовь к своей земле, к каждой заросшей гусиной травой колее дороги, к каждой старой ветле, к каждой чистой лужице, где отражается прозрачный серп месяца, к каждому пересвисту птицы в лесной тиш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…»

Кхрп…

Кгр-р-р-р-рпкх…

Из динамика грозно замяукала кошка. Потом заорала – истошно, словно ей на хвост сбросили пудовую гирю.

Кхрп…

Кгр-р-р-р-рпкх…

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Всё это время первая старуха мерзко хихикала в ладонь, другая причитала. А Прохор стоял, обледенев.

Замолчала «Вега» – умолкли и обе старухи. Лица окаменели, руки упали.

– Объект готов, – произнесла одна низким, безжизненным, как у робота, голосом. – Код семь четыре восемь.

Этот голос он уже когда-то слышал. В детстве. Из дедова приёмника.

– Объект готов, – произнесла в унисон другая женщина. Голос у неё тоже был низкий, но другого тембра и надтреснутый. – Код семь четыре восемь.

Они вдвоём вновь и вновь повторяли фразу, отрывисто двигая челюстями, которые превратились в детали мёртвых механизмов.

Боковое зрение уловило движение среди могил. Участники похоронной процессии