Щань. Повесть - Алекс Лоренц

что-либо известно, просим НЕМЕДЛЕННО сообщить участковому, в ближайший пункт милиции, сельсовет или райисполком. А дальше… а что будет дальше – не ваше блядское дело. Там и без вас, умников сраных, разберутся! До новых встреч, дармоеды колхозные. Подкулачники недобитые, тьфу! Бывшие люди!

Нет, не из-за гнусавого голоса он помнит это радиосообщение. И не из-за того, что дети пропали.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

А из-за того, что их не нашли. Ни в тот день, ни на следующий, ни тем летом. Никогда. Даже следов не обнаружили. Словно корова слизнула.

День клонился к вечеру, когда он увидел дымок над одним из бесчисленных перелесков, мимо которых брёл по зарастающей травой дороге. Чувство времени притупилось, внутренний хронометр сломался. А в октябре вечереет рано. Оказаться бы у трассы дотемна. Отыскать тут участкового Прохор уже и не надеялся. Да и не хотел. Если Женька мёртв, то никакой участковый не поможет. А он мёртв – Прохор это знал.

Он едва не пропустил начало деревенской улицы. Она пряталась глубоко в массиве растрёпанного смешанного леса. Лёгкий ветерок рассеивал дым над верхушками высоких деревьев. Облака поредели. Потеплело. Посветлело. Даже солнце проклюнулось, хоть и очень покамест робкое. Сырость поулеглась.

Посушить бы одежду да ноги в тепле подержать…

На въезде в деревню среди жухлой травы коричнево поблёскивала в лучах снулого солнца громадная лужа. На машине точно встрянешь – и будут тебя вытягивать всем селением. Если там столько народу наберётся.

Первый дом едва виднелся, окружённый одичалыми скрюченными яблонями, кустарниками да борщевиком. Напротив стоял другой: крыльцо от него отделилось, зажило своей жизнью – скособочилось, дверь почти наполовину ушла в землю.

Дальше – ещё дома́. Ветеранский, с красной деревянной звёздочкой над дверью. Все подходы заросли высокой сорной травой. Дверь приоткрыта, внутри темно. Ещё один – выпотрошенный. Под окном – груды гниющего тряпья. Чердачная дверца сорвалась с проржавелых петель, вывалилась из проёма. Внутрь, в черноту, протянулась, словно лапа, голая ветка дерева. На ней повисла грязная дырявая простыня – как будто сушиться вывесили.

Впереди – водонапорная башня, обшитая металлическими листами в потёках ржавчины. За ней улицу размыл крошечный ручеёк. Проложил себе путь поперёк деревни пару-тройку лет назад, когда людей здесь сильно поубавилось.

А вот откуда дым.

Обыкновенный деревенский домишко. Почерневшие стены. Грубо сколоченное крыльцо. Выкрашенные в белый резные наличники. Чисто вымытые окна с белоснежными занавесками. Над крышей закопчённая труба красного кирпича. Струится дым. Его разгоняет суетливый ветерок.

Печку топят.

Там, внутри, должно быть, тепло. Запах человеческого жилья, еды. Квашеной капусты, варёной картошки. Кошка на коврике у печки мурлычет во сне.

Как когда-то у дедушки с бабушкой. В сгинувшей Богдановке.

Он взошёл по крутым скрипучим ступеням, постучал. Из-за угла, из двора, выскочила крупная лохматая собака, облаяла гостя. Прохор отпрянул, едва не кувыркнулся через перила. Повезло, что пёс оказался на цепи и не доставал до крыльца.

Шарканье внутри.

– Кхгм, – прочистил горло хозяин.

Дверь открыл старик с зачёсанными назад редкими длинными волосами, окладистой молочно-белой бородой. В тапках, синем трико, тёплом свитере с горлом.

Прохор с аппетитом поглощал горячий рассольник с солёными огурцами и отогревался. А Борис Палыч покряхтывая прихлёбывал из алюминиевой кружки ароматный отвар зверобоя с вареньем. Молчал.

Прикончив суп, Прохор завёл разговор.

– Что за деревня?

– Дак Михайловка ж.

– Странно. Как долго я сюда шёл.

– Соткедова шёл-то?

– С Щани.

– Ну, что сказать. Не ближний свет, но и не так чтоб шибко далёко.

Механический будильник на подоконнике показывал четыре пополудни.

– На кой приехал-то в такую даль?

– На рыбалку. С товарищем.

– Дело хорошее. А товарищ-то где?

– Пропал ночью.

Старик бросил на Прохора насторожённый взгляд.

– Так что ж ты сразу-то не сказал, а?

– Да я…

Он хотел было выложить правду, но передумал. Стало стыдно, что пожрать и согреться хотелось много больше, чем спасти Женьку. Вероятность, что Берг выжил, невелика, но чем чёрт не шутит.

– Тоже мне друг, – презрительно бросил хозяин.

– Да не друг он мне! – возмутился Прохор. – Работаем вместе. На рыбалку решили раз в кои-то веки на выходные съездить – и всё.

– Ладно, ладно, – сказал старик примирительно. – Чего сюда-то тебя понесло, в эту глухомань? Чего у Краснай Рог али у Сосновое Болото не пошёл? Там-то, поди, и у мялицию можно было б.

– Нет дороги. Размыло. Не пройти.

– Кхгм. А тута ни участкового, ничого. Я тута одна-разъединственная душа. Ищо у восемьдесят седьмом кругом люди были, лавка продуктовая работала. А потом… хто помёр, хто поразъехался, лавку закрыли.

Прохор хотел было спросить про похороны, но поостерёгся. Того и гляди старик примет гостя за умалишённого или белогорячечного.

– Один я остался одинёшенек, – повторил хозяин, устремив взгляд в несуществующую точку в прошлом.

– И что, тут никого больше поблизости? Я карту смотрел. Александровский, Вершань, Сергеевский, Мошки…

– Э-э-э-э, брат! Нету ужо давно того Александровского. И Вершани нету. И Сергеевского – пустые дома стоять, разваливаются. Тут-то хоть я один, а тама и вовсе никого.

– А в Мошках?

– А у Мошках – я не знаю. У наших тутошних хуторских да деревенских не принято было туда суваться.

– Это ещё почему?

– Да так… как-то не сдружились с теми ребятыми. Ищо поколения три назад вражда началася. С тех пор и не ходим туды. И соттудова к нам не ходють.

– Дорога-то хоть есть?! – Меньше всего на свете хотелось Прохору возвращаться и вновь искать путь в Сосновое Болото или Красный Рог. И уж точно не хотел он опять проходить мимо того кладбища.

– Да соткуда ж я знать-то буду! Не хожу я туды! – повысил голос Борис Палыч. Настойчивость гостя явно стала его раздражать.

– А продукты где берёте? Неужели в Красный Рог пешком? Или у вас машина?

– Нету у мене машины. С района возют харчи. В месяц два раза. Привозють – тут же заявку на другой раз оставляешь.

– И как же они в дождь по таким-то дорогам? А в снегопад?

– Когда пройдёть машина, когда нет. Впрок надо закупаться. Вон, я хлеба несколько буханок про запас завсегда в холодильнике держу. Он в холодильнике-то долго хранится. Не черствеить, не плесневеить, ничего. Другой раз, правда, буваеть, електричество отключается. Но ето ладно – чинють. Что мне пять дней без електричества. На войне-то, в окопах, и не такое… А так у мене хозяйство-то своё. Коз держу, кур. С голодухи, глядишь, не помру. Да и много ль надо старому-то человеку. Э-эх! Только недавно, кажись, молодой был, а тут вот она – старость. Жену схоронил, двоих сыновей схоронил. Один-одинёшенек остался. Эх, кручинушка-а-а-а-а!

– Можно я ещё кое-что спрошу? – обратился Прохор робко.

Старик едва заметно кивнул.

– Что у вас тут за странная радиостанция работает? То спектакли какие-то дурацкие передают, то координаты непонятные.

– А, это… – Борис Палыч стал рассеянно шарить взглядом по полу. – Эт военные шалят.

– Тут какой-то военный объект?

– Да ч-ч-чёрт его знаить. Кажись, есть такое. Непонятно. Давно ето начало́ся, после войны. Год пятьдесят первай, пятьдесят второй. Сталин ищо живой был. Мы всю жизнь в лес ходили-ходили – ничего. А тут идёшь-идёшь, бывало, по тропинке, а на тебя откуда ни возьмись трое выскакивають, автоматами у самую у морду тычуть, говорять: разворачивайся, мол, пшёл вон. Большой участок в лесу оцепили. Во-о-о-о-он тама. – Дед махнул рукой в нужном направлении. – Вокруг участка посадки сделали. Сплошной березняк, осинник, кусты – не пролезешь. Кто всё ж таки пролазил, видел: за березняком да осинником проволока колючая. А к ней подойтить – никак. Три метра до забора остаётся – и как словно кто тебя держить, не пущаеть. Чтоб не лез куды не следоваеть. Да и приезжали к нам люди, проводили, как грится… кхгм… разъяснительную политработу. Чтоб никто не лазил – ни-ни! Стращали – мама не горюй! Под строжайшим, мол, секретом.

– Что же они там делали? – задумался Прохор вслух.

– Ну, как что. Говаривали сурьёзные люди, тама военнаи вместе с комитетчиками какие-то експерименты ставили. Разнаи, всякаи. Дюжа секретнаи. И с радиоволнами тож. У нас приёмники нет-нет да и ловили какие-то концерты по заявкам страннющие. А то цифири хтой-то диктовал.

– Неужели и до сих пор это всё работает? А говорят, оборонку развалили…

– Работаить-работаить. Ищо как! Больше комитетчики не ходють, не стращають, но контора пишеть, как грится. Не сама ж по себе ета верещалка верещить.

– И что, больше ни одна радиоволна в этих местах не ловится?

– Раньше ловились какие-то худо-бедно, щас не.

Пауза.

Старик допил остатки зверобойного отвара, молодецки хлопнул ладонями по коленям. Поднялся, взял с гвоздика душегрейку, нахлобучил шапку.

– Ты