Щань. Повесть - Алекс Лоренц

подвинул газету. В животе заурчало, заворочалось громче, неприятнее.

В миске – древние остатки какой-то жратвы. Заплесневели, в них вывелись личинки насекомых. Наверное, мух. Почему-то они издохли в младенчестве, так и не превратились во взрослых насекомых. Всё это засохло – даже мыши жрать не стали.

проворные мыши

– Я это ел?.. – пролепетал Прохор.

ЖРАЛ ГНИЛЬ.

Живот зарокотал. Во рту заиграл мерзкий кисло-горький привкус. Навалилась слабость.

Он опустился на колени.

Рвало долго. Пока не вышло последнее. Он не хотел видеть, что сблевал на грязный пол. Отвернулся. Отдышался. Вытер слёзы.

Может быть, он и не ел ничего? Встреча с дедом и ужин примерещились, а боли в животе – от разыгравшегося воображения…

Задребезжала пластмассовым корпусом «Вега». Барабанная дробь. Торжественное трубное вступление. Он знал эту мелодию. Конечно, он знал. Все советские дети знали. Гимн пионерии.

Взвейтесь кострами, синие ночи!Мы пионеры – дети рабочих.Близится эра светлых годов.Клич пионера: «Всегда будь готов!»

За кухонным окном мелькнуло движение.

Выглянул. Напротив, под кронами деревьев, собралась толпа. Впереди – Сеня и бабка с внуком. Сеня – такой, каким Прохор видел его на кладбище. Грязный. С сивой спутанной бородищей, по бокам лысины – вихры, как крылья летучей мыши. С мокрой серой кляксой вместо глаза.

Позади в две шеренги выстроились…

Пионеры.

Радостным шагом, с песней весёлой,Мы выступаем за комсомолом.Близится эра светлых годов.Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Прохору некстати вспомнилось, как школьная вожатка произносила это слово – «пионэр». Над ней все смеялись за глаза.

Чуть в стороне стоял столбом лагерный вожатый. Высокий. Рубашка с коротким рукавом. Значок «ГТО» – Прохор разглядел даже издали. Образцовый, плакатный комсомолец.

Разные дети. Высокие, коренастые. Пухлые, тощие как жердь. Девчонки, мальчишки. Все как на подбор в выглаженных рубашках, красных галстуках. В такой-то холод. Разные, но все как один похожи на восковых манекенов из отдела детской одежды в городском универмаге. Словно пластмассовые. Кожа иссиня-белая, ни кровинки.

И выражения лиц одинаковые. Улыбки до ушей – губы растянуты до толщины нитки. И выпученные глаза. Если бы обыкновенный человек так вылупился, глазным мышцам сделалось бы больно.

Они не моргали.

Мы поднимаем алое знамя,Дети рабочих, смело за нами!Близится эра светлых годов.Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Мертвецы. Те самые, пропавшие. Из пионерлагеря. Которых не нашли.

«Видят они меня или нет?» – думал Прохор. Безумные взгляды смотрели никуда, в пустоту.

В оконное стекло стукнулась собачья морда. Шерсть вылиняла рваными островками. Губы скатались в трубочку, острые зубы обнажены. Пустые глазницы. От ушей остались оборванные лоскуты. Мотнула башкой – во все стороны полетели маслянистые чёрные брызги. Капли, что попали на стекло, лениво поползли вниз, отращивая чёрные хвосты, словно головастики.

Прохор отпрянул, ощупью подобрал свой рюкзак, который перед ужином поставил у ножки стола, и юркнул в приоткрытую дверь в комнату. Подошёл к окну. Верхний шпингалет отсутствовал, от него остался светлый след. Зато нижний на месте. Запирающий стержень плотно вбит в просверлённую в подоконнике дырку. Взялся за рычажок, дёрнул вверх. Рычажок отломался.

Выматерился сквозь зубы, отвернулся от окна, стал шарить взглядом по комнате.

Ничего, что могло бы помочь.

Встал полубоком к окну, разбил локтем стекло во внутренней створке. Потом во внешней. Рюкзаком сбил торчащие осколки.

С противоположной стороны дома послышался строй шагов.

Вышвырнув рюкзак наружу, он нырнул головой вперёд в пустую створку. Плащ за что-то зацепился. Наверное, за гвоздик. Затрещала ткань.

Рухнул в колючий куст шиповника. Выбираясь, драл ладони в кровь.

Сквозь заглохший сорняками яблоневый садик ринулся прочь.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

Он какое-то время продирался сквозь заваленные буреломом рощицы, напитанную водой жухлую траву по пояс.

Лупоглазые мертвяки явились с южной стороны дома, так что Прохор двигался обратно на север. Хотел пройти с полкилометра, затем снова выйти на дорогу, вернуться и прошмыгнуть мимо Михайловки. Пробиваться через Щань в Сосновое Болото или Красный Рог – дело гиблое. Один раз не удалось – нечего больше и пытаться. Если б ночью ударил морозец, можно было бы пройти напрямки по полям, но надеяться на такую удачу не приходилось – в этом году ночных заморозков еще не бывало. Нужно во что бы то ни стало в Трубчевский район.

Сквозь бурелом он выбрался наконец обратно на дорогу. Предвечерний полумрак рассеялся. Облака почти ушли. Ветер стих.

За дальним ухабом виднелись головы вставших в цепь пионеров.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань… – просипела «Вега».

Он остановился.

Трубчевская трасса, похоже, всё-таки отменяется. Если попробовать обойти их по полю, они могут погнаться. Люди ли это вообще? Чего от них можно ожидать? Лупоглазые твари.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань… – вновь прохрипел мужской голос из динамика. Настойчивее.

Чего ему нужно?

Глядя на торчащие из-за пригорка детские головы, Прохор пытался понять, что изменилось в сообщении, которое постоянно передавал приёмник. Что-то явно поменялось.

Направление. Северо-запад. Раньше был юго-запад.

Пока он бродил вокруг Щани, а затем шёл от хутора к Михайловке, вещатель талдычил про юго-запад. А теперь талдычит про северо-запад.

Может быть, они так указывают направление своим? Раньше Прохор находился по отношению к военному объекту на северо-западе, теперь переместился южнее, а объект, следовательно, располагается севернее.

«Вега-341» – это радиокомпас! Нужно двигаться на северо-запад, чтобы добраться до военных. Уж они-то помогут. Повалят на землю, изобьют прикладами. Учинят допрос. Но в конце концов помогут. Не пристрелят ведь ни за что ни про что человека, который заблудился в глухомани, где творится какая-то бесовщина.

Наверняка объект охраняется, просто так не подберёшься. Окружён, поди, многокилометровым забором. Колючая проволока под напряжением. Если идти вдоль ограждения, рано или поздно наткнёшься на какой-нибудь КПП… должен же он там быть, без него никак. На КПП будет дозорный… или как это у них называется. Они ведь как-то сюда добираются. Значит, смогут помочь выбраться. Нужно только помалкивать про мертвецов и пионеров. Заблудился – и заблудился. На шпиона не похож. Да и нет их теперь, шпионов-то. Союз развалился – не за кем шпионить стало.

Цепь пионеров двинулась к нему. Шаг за шагом они вырастали из-за пригорка. Шли, держась за руки. Дёрганые движения. Конечности деревянные. Не люди, а куклы с барахлящим механическим заводом. С ключом в заднице. Кретинские улыбки до ушей, глаза – вылупившиеся немигающие шары.

А впереди на четвереньках мчался, разбрызгивая грязную жижу, вожатый. Мотал башкой. Густые волосы взмётывались вверх, словно львиная грива. А с ним рядом – громадная мёртвая собака. Взбрыкивала, роняла в грязь куски вылинявшей шерсти, склизкие кишки из прохудившегося живота.

Болезненный комок поднялся по пищеводу, остановился за грудной клеткой, взорвался роем насекомых. Они бежали, и топали своими лапками, и вгрызались в клеточные мембраны, прокладывая себе путь.

Из приёмника сквозь хрипение полилась органная музыка с жёваной плёночной кассеты.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

Северо-запад. Там спасение.

– Кхгм… А вот и новое письмо от слушателя. На сей раз из деревни Антоновки Брянского района. Пишет нам Довгополов Иван Ильич, восемьдесят два года, пенсионер, три класса образования. Ишь, научили дурака буквы в слова складывать! Начнём. Кхгм… «В сорок третьем было у нас в Антоновке. Ноябрь месяц, немца только-только с наших краёв погнали. Холодно, голодно, а кто и в землянках живёт – у кого дом-то сгорел. Так, жила у нас на отшибе баба одна, Наталка. Мужа ейного на фронт как у сорок первом-то забрали, так от няго ни слуху ни духу. Трое детей грудных. Немцы, значить, дом-то ихний сожгли, двоих ребятишек постарше у лагеря́ угнали, а Наталка с Илюшей маленьким как-то схорониться исхитрилась. Говорят, пережидали они ажно трое суток в подполе другого дома, соседского, который ищо до того сгорел подчистую. На свет божий вышли, только как немца-то погнали. Вой до небёс стоял, шибко Наталка по детя́м по своим горевала. Ну, как-то подпол приспособили под жильё. А Наталка сызмальства ищо знала, где в наших перелесках лук дикай растёт. Мно-о-о-о-о-ого лу́ку. Никому в деревне говорить не стала – самим с маленьким Илюшей кормиться как-то надо. Вот она сынка туды и посылала. Ну, пошёл и пошёл ребёночек, шесть годочков, в лесок – никто и не подозревал ничого… хотя всем чижало было, всем жрать нечего. Пущай оно на ейной совести будеть, что