Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Незаперто. За дверью – осторожные шаги.

Женька? Или тот, кто здесь работает? Ведь не исключено, что верхние этажи не заброшены, как нижние.

Он взялся за холодную ручку, осторожно потянул. Заскрежетало железо петель.

Длинный коридор. Мигающие, жужжащие, пыльные лампы. Облезлые стены. Загаженный пол. Птичье дерьмо, перья, листья, мусор.

Есть электричество. Значит, есть и люди. Всё-таки есть.

Коридор уходит далеко, конца не видно.

Никого.

Чьи были шаги?

Он осторожно двинулся по «кишке» мимо одинаковых запертых железных дверей. Смотрел под ноги – боялся, что пол вот-вот исчезнет, окажется миражом заражённого неведомым вирусом мозга.

Но нет. Вопреки логике и здравому смыслу, коридор настоящий. Каждая деталь настоящая.

В свете робко мигнувшей лампы далеко впереди показалась неподвижная фигура. Похоже, Женька. Лампа вновь мигнула. Берг стоял там. Вот он ближе. Наконец-то приближается! Барьер сломан?

Почему он похож на куклу? Он тоже из… этих? Почему не двигается? Почему молчит?

– Женька? – робко позвал Прохор, приближаясь.

Вместо ответа тот юркнул за ближайшую дверь. Чуть слышно скрипнули петли.

Прохор подошёл.

Единственная дверь с табличкой. Такой же обшарпанной, как и всё здесь. На табличке надпись:

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

Открыл.

Тёплый, пьянящий ароматами майский воздух. Накатывается волнами.

Дверь исчезла. Исчез затхлый ветшающий коридор, пропитанный октябрём. Исчезла башня, охраняемая стенами леса и борщевика.

Время незадолго до того, как Егорушкина болезнь впервые себя проявила. Первый год, когда родители стали отпускать мальчика одного играть во дворе с другими ребятами. Они все собирались вместе – от пяти до пятнадцати. Все вместе оккупировали деревянный столик с лавочками, все вместе дразнили детсадовского сторожа сквозь решётчатый забор, все вместе строили шалаши в кустах за домом, мастерили платформы из досок на разлапистом американском клёне с узловатым стволом. Все вместе играли в войнушку – так уж вышло, что в пятиэтажке-хрущёвке дети были только мальчики, ни одной девочки.

Все соседи друг друга хорошо знали, всем квартиры достались от родителей, бабушек, дедушек, а некоторые так и жили в двухкомнатках тремя поколениями. Все свои. Детишки почти всегда играли стайкой человек в десять – потому и присмотр за ними был не нужен. Мамки да бабки лишь изредка поглядывали в окошко кухни или выходили на балкон – огласить дворик криком: «Саша-а-а-а-а-а-а-а! (Ваня-а-а-а-а-а-а-а! Серёжа-а-а-а-а-а-а-а! Дима-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!) Обеда-а-а-а-а-а-а-а-ать!»

Дворик – два подъезда, три лавочки. Берёзки в рядок. Пара облезлых турников, от одного к другому протянулись бельевые верёвки. Неухоженная трава, вытоптанные тропинки. Палисадник, огороженный штакетником из заскорузлых палок. Напротив дома детский сад за синим забором.

Всё своё. Вечное.

В тот день Егорушка по стечению обстоятельств остался во дворе один. Впрочем, домой ему не хотелось. Он уютно устроился в загаженной котами песочнице – играл с машинкой, приговаривал: «Вж-ж-ж-ж-ж-ж… тум-м-м-м… врынь-врынь…»

Выходной. Днём Таня готовила, а вечером они хотели выбраться на прогулку в центральный городской парк – подышать свежим воздухом, дать Егорушке вволю погонять голубей у фонтана: он это дело страсть как любил.

Полдень. Прохор подкручивал разболтавшиеся петли дверок шифоньера, когда Таня попросила забрать сынишку со двора: он там один остался – боязно, мол. Опять, мол, не слушается. Она его три раза позвала в форточку, а он всё твердит: сейчас, мол, сейчас, ещё минуточку. И продолжает играть, даже голову не поднимет.

Прохор добродушно усмехнулся: что, мол, с ним может случиться здесь, в нашем родном дворе? Она ответила: недавно, мол, два мальчика по соседству пропали. Мало ли – вдруг маньяк в квартале завёлся.

Прохор вышел на балкон, позвал Егорушку. Ответ был тот же: ещё минуточку. Даже головы не поднял.

«Вот засранец маленький!» – добродушно подумал Прохор, пошёл в прихожую, обулся в стоптанные туфли. Отправился вниз.

Пока спускался, на первом этаже хлопнула дверь одной из квартир. Шаркающие к выходу шаги.

В проёме подъездной двери спиной к нему стояла бабка-горбатка из первой квартиры. Нелюдимая, неопрятная – да ещё и кошатница каких поискать. Котов и кошек у неё в однокомнатке было видимо-невидимо. Они приходили и уходили – влезали и вылезали в форточку, ошивались по двору, без устали плодили потомство, питались на окрестных помойках. А ещё у старухи была маленькая собачка. Совсем крошечная. С длинной густой шерстью. Переваливалась неуклюже на коротких лапках. От хозяйки не отходила. Вот и теперь. Повернулась мордочкой к Прохору, высунула язык. Смотрела. А хозяйка слишком увлеклась и не услышала, как спустился сосед.

Она размахивала руками. Выглядела нелепо, как старый лысый аист марабу – волосы растрёпанные, редкие. Голова едва возвышается над вопросительным знаком горба.

Она подзывала Егорушку. Торопливыми, отрывистыми жестами. Боязливо стреляла глазами по сторонам – не идёт ли кто. Но в обеденное время во дворе обычно никого из взрослых не бывало – даже в выходной. Тихий час.

Прохор неслышным, крадущимся шагом приблизился. Когда оказался совсем рядом, горбатка подскочила на месте, охнула, пробормотала не то проклятье, не то строчку из молитвы. Перекрестилась и пошаркала по лестнице в свою пропахшую котами конурку. За ней смешно прыгала со ступеньки на ступеньку лохматая собачка.

Егорушка вприпрыжку бежал к подъезду. Не к папе, а к горбатке.

Когда мальчик подбежал, старуха уже скрылась за своей дверью.

…

…

…

…недавно два мальчика по соседству пропали. Мало ли – вдруг маньяк в нашем квартале завёлся.

…

…

…

Она размахивала руками. Выглядела нелепо, как старый лысый аист марабу – волосы такие же растрёпанные, редкие. Голова едва возвышается над вопросительным знаком горба.

Она подзывала Егорушку к себе. Торопливыми, отрывистыми жестами. Боязливо оглядывалась по сторонам – не идёт ли кто. Но в обеденное время во дворе обычно никого из взрослых не бывало – даже в выходной. Тихий час.

Он замер на лестничном марше, не стал подходить ближе. Теперь-то он знал, ЧТО может случиться совсем скоро.

Отступил неслышно на несколько шагов. Юркнул на один марш выше, спрятался.

– Иди сюды, мой милай, – скрипучий голосок снизу.

На лбу выступил холодный пот. Сердце заколотилось.

Маньяк…

Или у старухи от одиночества просто поехала крыша? Страшно захотелось угостить соседского мальчонку сладким чаем и булкой с маслом? Тогда почему же она так боязливо озиралась? Почему выбрала время, когда Егорушка остался совсем один?

Вот она, возможность.

Прохор вцепился мёртвой хваткой в давно не крашенные деревянные перила.

Возможность на корню пресечь будущие мучения.

А бабка-то хитрожопая! Ничего себе – подзывала только руками. Лишь раз вякнула, тихо-тихо. И стояла в дверях, чтоб из окон её не видать было. Даже если мать выглянет – ну, пошёл Егорушка к подъезду; ну, скрылся под козырьком. А дальше-то что было? Никто не знает. Никто не видел. Маньяк мог схватить мальчика прямо тут, под козырьком, зажать рот здоровенной волосатой лапищей (такие ведь положены душегубам, правда?) и вдоль стеночки унести куда угодно. В неизвестном направлении, как говорят в криминальных репортажах по телевизору. Ищи-свищи потом.

Свищи…

Две пары ног и две пары когтистых лапок поднялись по лестнице. Шесть ступенек. Хлопнула дверь. Вкрадчиво, даже как-то успокаивающе щёлкнул язычок замка.

Прохор уселся на ступеньку, стал ждать. Будет подозрительно, если он вернётся домой всего через минуту после ухода. Причём без Егорушки. Что должен сделать отец, если его малыш пропал со двора? Как минимум обежать дом, соседние дворы. Потом забить тревогу, поднять на уши соседей…

Он долго сидел на холодной ступеньке. За это время в подъезд зашёл лишь один человек – кто-то из многолюдной квартиры, что напротив горбаткиной, на первом этаже. Так что Прохор ни с кем не повстречался.

Когда ему показалось, что прошло достаточно времени, он поднялся на ноги, стал не спеша подниматься по лестнице. Раздумывал, что сказать Тане. Что обежал все окрестные дворы, а Егорушки след простыл? Что кричал, звал? Что бегал по соседям, но и там ребёнка нет?

Таня уже наверняка забеспокоилась.

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

Стоп!

Он остановился перед своей дверью. Рубашка пропиталась холодным потом.

Оптимизация, значит?!

ЕГОРУШКА!!!

Ринулся вниз.

Он у горбаткиной двери. Коричневый дерматин, покрытый слоем грязи, с лопнувшими, неопрятно скучерявившимися перетяжками из рыболовной лески.

Он отступил к противоположной двери, с разбега ударил. Замок оказался настолько хлипким, что вылетел с первого раза. Врассыпную бросились кошки. В нос ударил смрад звериной шерсти, застарелого говна, нестираных старушечьих тряпок. Панталон, пропитанных жёлтой-прежёлтой мочой.

Он поскользнулся на протёртом до дыр половике, едва не грохнулся навзничь. Заметил, что в ванной включён свет. Рванул на себя ручку. Густой запах