Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Нет, полная чушь.

Но ведь маленький сюрприз в термосе – не чушь, правда?..

Капли воды, сползая к подбородку, неприятно холодили кожу. Прохора передёрнуло. Хорошо бы горячую ванну. Или хотя бы просто умыться тёплой водичкой. Но смертельно не хотелось идти на кухню, зажигать колонку, регулировать, возвращаться в ванную. Не хотелось всех этих бессмысленных манипуляций.

Он достал из рюкзака термос.

Пустой.

Почти пустой.

Поболтал. Внутри завошкалось.

Хорошо, – удовлетворённо подумал Прохор.

Водрузил термос на холодильник на кухне – туда, где он всегда стоял. Что ж, пускай постоит. Жилец подождет. Прохор знал: они умеют до-о-о-о-олго ждать, если нужно.

Надо поесть. Со вчерашнего дня во рту ни маковой росинки. В деревне Мошки магазина не оказалось. Три-четыре халупы – и те неизвестно, жилые или заброшенные. Да если б он и был, этот магазин, в первые часы после полуночи точно бы не работал.

Он достал из хлебницы четвертинку вчерашней буханки, отрезал кусок. В холодильнике стояла кастрюля макарон да накрытая тарелкой миска с тремя котлетами. Отчего-то Прохору было противно даже смотреть на еду. Макароны он не тронул. Положил котлету на хлеб, откусил. Еда показалась горькой. Жуя, он понял, что проглотить эту мерзость не сможет. Пошёл в туалет, сплюнул в унитаз, смыл. Есть совсем не хотелось. И казалось, что вряд ли уже когда-нибудь захочется.

Даже покурить не тянуло.

Включил радио – на такой громкости, чтобы в зале было хорошо слышно. Пошёл туда, опустился в кресло. Только тогда заметил, что забыл снять сапоги. Ноги, наверное, сопрели. Ну и чёрт с ними. Ему почему-то было всё равно.

По радио передавали «Детский остров». Егорушка очень любил. Всегда бежал на кухню, забирался с ногами на табуретку, ставил локотки на стол, а голову клал подбородком на ладошки. И слушал. Было уморительно смотреть, как меняется выражение пухлощёкого личика.

Ле-е-е-е-ево руля! Пра-а-а-а-а-аво руля! Вон вдалеке-е-е-е-е… видна земля!

В тепле и покое глаза стали слипаться. «Вот бы уснуть и не проснуться», – думал он, хотя всё ещё боролся с дремотой, надеясь услышать дату.

За «Детским островом» последовало что-то очень серьёзное про культуру – беседа о духовном возрождении Руси с семнадцатилетним брянским бардом-патриотом, чьи песни недавно громыхнули на всю страну.

Дату так и не назвали. Прохор не дождался. Погрузился в чёрное забытьё без сновидений.

Мамка – она кто? Не человек она. Вот у нас в Липках была улица такая – Кривая. Щас уж нету. Два дома – и те заросшие. Она на самом деле прямая была как жердь. Отчего Кривой назвали – никто не знает.

Давным-давно жила там баба одна. Без мужа остала́ся, пятеро детей малы́х. Жрать нечего. А у нас леса́ кругом. Летом – ягоды, грибы. На зиму запасёшься – что-то себе оставишь, а что-то на другое какое продовольствие выменяешь. Ну, что ей делать-то. Семья без кормильца остала́ся. И дети ей помогали. Ну, ушла она как-то в лес, а к вечеру не верталась. Дети одне остали́ся.

Наутро просыпается деревня, а из дому ихнего ни звука. Ну, бабы наши подумали: надо проверить – всегда ведь детский гомон соттудова, всегда хотя б окно открыто али во дворе суета. А тут никого – и тишина. И никто не видал, чтоб кто из дома с вечера выходил. На деревне-то люди рано подымаются, ещё до первых петухов. Так что если б такая орава ушла куда, заметили б. Ну, соседи в окна посмотрели – те занавешены плотно. Решили до вечера енто дело оставить, разошлись каждый по свою работу. Вертались, а никого так и нету. Странные дела – баба вчерась пропала, а на сегодня всех пятерых детей в доме немае. Потом глядь – а дверь-то извнутри запертая! Ну, и взломали. Зашли – нигде никого. Токмо из дальней комнатки звук какой-то непонятный – отрыжка, не отрыжка. Глянули – а тама сидит та баба – раздулась, как слон стала. Туша здоро-о-о-о-о-о-о-овая, как етот… как ево… дирижабель – во! Ажно одёжа вся полопалася. Голова махонькая кажется. Глазья злющие-презлющие. В зубах мясо сырое застряло, рот в крови. А на полу косточки детские лежать. Что с бабой с той стало, зачем она деток своих скушала – непонятно. Может, бродила по лесу да душу там потеряла. А свободное место – оно долго не пустует. Гадость какая вселилась – тело себе заполучила. Оно вроде как та баба, а вроде как уже и не она. И никакого спросу с ней.

Смотрели наши деревенские на неё, смотрели. А она на них. Надменно, как всё равно царица какая. А потом ка-а-а-а-ак рыгнёт! Деревенские-то наши опешили, а она их растолкала да в лес сбёгла. Никто от ней такой прыти-то и не ожидал. Пока вилы похватали, она уж далёко. Бегли за ней, бегли – пока к болотам не пригнали. Думали – всё, щас ей кирдык. А она ка-а-а-а-а-ак задаст стрекача по топям! Ни единый человек в здравом уме туды не сунется.

И скрылася. И не сказать чтоб утонула. Схоронилася гдей-то, заховалася. Так тама и остала́ся жить.

А детки-то ходють в лес по грибы да по ягоды. Даже щас ходють. Ой, а раньше-то! Ба-а-а-а-атюшки! Из лесу багром не вытянешь! Грибочки-ягодки-то оно как… идёшь себе, собираешь-собираешь – и сам не заметил, как заплутал. А тута табе и болота. А тута и Мамка тебя зазывает напевным таким голосом, что рассудок напрочь теряешь. Она тебя в болота заманит – ам, и съела!

Эт её только потом Мамкой звать стали. Прицепилось прозвище, приклеилось. Говорят, совсем она раздулася, заматерела, совсем на человека непохожа стала. Вот как бывает! А-а-а-а-а-а-ам – и нету тя!

Прохор вздрогнул, проснулся. Хотел закричать.

Нет, по радио передавали не это. Играла прилипчивая эстрадная песенка. Несвязный текст. Что-то про младшего лейтенанта.

В квартире темно. Он с трудом различал очертания предметов. Выходит, целый день проспал.

Его разбудил смех в подъезде. Заливисто смеялась женщина. Похоже, нетрезвая. Громко цокая каблуками, поднималась по лестнице. Вместе с ней поднимался мужчина, лопотал без умолку. Ей смешно. Хорошо, когда есть над чем посмеяться. Она не стеснялась, не сдерживалась.

Ключ вставляется в замочную скважину. С той стороны не сразу понимают, что нижний замок незаперт.

Голоса за дверью. Мужской, женский. Недоумевают.

Верхний замок. Ключ проворачивается дважды. Приглушённые, осторожные шаги. Мягкий щелчок выключателя. Свет в прихожей.

Удивлённое лицо. Таня. В парадно-выходных шмотках. Неприлично блестящие лакированные туфли на высоком каблуке. Модный шарфик. Пальто не совсем по сезону – такое в самый раз в первые недели осени. Наверняка под ним вечернее платье. Волосы шикарно завиты. Вон той плойкой, что на комоде. А штукатурки-то сколько на лице! Небось основательно свою небогатую косметичку выпотрошила. Прохор не помнил, чтобы она когда-нибудь ТАК красилась для него.

Рот приоткрыт, глаза неподвижно застыли на муже – фигуре в полумраке. В кресле. В грязных резиновых сапогах, перепачканных походных штанах. Таня хотела что-то спросить, но только шевелила губами, не в силах сформулировать вопрос.

– Где Егорушка? – опередил её Прохор.

Она замялась, что-то промямлила.

– Где мой сын?

Таня снова что-то пролепетала, Прохор не разобрал. В другом конце маленькой прихожей, у двери, кашлянул мужчина. Опасался показываться хозяину на глаза, но и не уходил, хотя мог бы запросто юркнуть в открытую дверь и быть таков.

– Не слышу. – Он не узнавал собственного голоса. Стальной. Беспощадный.

– Госпитализировали, – наконец сказала она внятно. – В детскую областную. Состояние ухудшилось.

Захотелось крепко схватить завитые плойкой волосы, намотать на кулак, бить наштукатуренной мордой о дверной косяк. Наслаждаться, как она вопит, как умоляет, как мякнет тело, как разбрызгивается горячая кровь. Слишком горячая для матери, которая вот-вот потеряет ребёнка.

Не в силах смотреть на эту гадину, он уставился в вытертый ковёр на полу, до боли стиснул зубы. На лице играли желваки.

– Почему ты не с ним? – тихо спросил он.

Она вышла из ступора, осмелела. Нашла лазейку.

– А ты сам-то? Сам где был? Поехал на рыбалку и пропал! Три дня ни слуху ни духу! Думала, нажрался и сдох в своём лесу! Лучше б так и было! – Вот-вот впадёт в привычную истерику.

Три дня…

– Выходит, сегодня среда? – спросил Прохор у самого себя, переведя взгляд на потолок.

– Представь себе! – кривлялась она, уперев руки в бока.

Три дня.

– С кем ты сюда пришла?

– Кхгм! – откашлялся мужчина в прихожей.

Сделал пару шагов, встал за Таниной спиной. Моложе Прохора. Смазливый, хорошо сложенный. Аккуратно причёсанный. В потёртой косоворотке, видавших виды джинсах, стоптанных кроссовках. Он удивительно гармонировал с элегантной до тошноты Таней. Они словно дополняли друг друга. Были друг для друга