Щань. Повесть - Алекс Лоренц

созданы. Единство и борьба противоположностей, как учили раньше на курсе марксистско-ленинской философии.

Прохор мрачно усмехнулся, представив, какая бы у них сейчас началась жаркая борьба противоположностей на скрипучем диване, не явись он домой. Всю ночь гуляли, твари поганые. А потом весь день. Получали от жизни удовольствие, пока мальчик умирает.

Он всё сорвал. Засрал всю малину. На самом деле он всегда мешал Тане. Она выбрала не того человека.

В прихожей за её спиной стоял Женька Берг, санитар из морга.

– Ты ведь потерялся в Щани, – без тени удивления сказал Прохор, продолжая ухмыляться им – звереющей Тане и Бергу, который от растерянности не знал, куда себя деть.

Он поднялся из кресла. Вялые со сна мышцы наливались силой.

– Прохор, дружище… – начал Женька, осёкся, но через мгновение залопотал, как обезьянка: – Это ведь ты пропал, не я. Я тебя искал-искал, звал-звал, всю ту мухосрань обшарил! – Отчаянно жестикулируя дрожащими руками, он отодвинул Таню, выступил вперёд. – Я думал, ты в болоте утонул!

– И что, вернулся и сразу решил приударить за моей женой?

– Да нет… я просто это… я ведь знал, где ты живёшь. Ты сам говорил!

Да, как-то во время болтовни в курилке Прохор упоминал улицу Берёзовую. Это единственная в городе улица из одного дома – своего рода достопримечательность. Дом, который стал первым в микрорайоне, буквально вырос в чистом поле на месте уничтоженного немцами колхоза «Брянский рабочий», а затем оказался зажат в прямоугольнике из трёх улиц и детского сада.

– И что, ты пошёл к моей жене рассказать, что я потерялся?

– А куда мне ещё было идти? Мы поговорили, хотели в милицию…

– Но решили не обращаться, да?

– Ну…

– Решили: сгинул – и хер с ним. Так?

– Нет, Сенников! Нет! – Женька театрально закрыл лицо руками.

– Милиция ничего бы не сделала, кретин ты, – с холодным гневом в голосе сказала Таня, скрестив руки на груди. – Ты что, не знаешь, как они работают? Бабку во втором подъезде сын-алкаш убил – неделю никто не ехал. – Она скривила рот, отчего её лицо сделалось уродливым.

– И вы решили…

– Слушай, Сенников! – воскликнул Женька, схватив его за рукав свитера. – Давай посидим на кухне, обговорим. По-мужски. Мне есть что тебе сказать. М-м? – Он состроил заискивающую улыбку – Прохора от отвращения передёрнуло.

Они сидели на кухне за закрытой дверью вдвоём, Женька упросил Таню остаться в комнате на время «мужского разговора».

Пока Берг суетился, Прохор молча уселся за стол на табуретку.

Женька снял кожаную куртку, повесил на стул. Достал из холодильника початую бутылку коньяка, купленную Прохором для себя; она стояла там уже больше года, припасённая для особых случаев.

Вместе с бутылкой он достал банку шпрот. Сразу нашёл ящичек, где лежала открывалка. Быстро освоился, – мысленно отметил Прохор.

Бойко орудуя инструментом, вскрыл банку. Махом разлил коньяк по рюмкам – их искать тоже не пришлось. Как и вилки. Расставил всё, разложил по своим местам. Прохор в одночасье утратил положение хозяина в собственном доме. Стал нежеланным гостем. В квартире, которая досталась ему по наследству.

Женька уселся. Поднял на Прохора глаза. Опустил. Снова поднял. Он явно прокручивал в голове длинную речь, но вышло коротко и неказисто. Не речь, а так – несуразица.

– Так уж вышло, Прохор, – выдавил он из себя. – Мы провели с Таней весь понедельник и поняли, что созданы друг для друга. Тебе лучше уйти. Вот.

Прохор молчал, а в груди закипала чёрная злоба. Уйти из собственного дома?! Чтобы Егорушка остался с этими двумя?! Или, может быть, они хотят, чтобы Прохор забрал сына и искал другое жильё, а они бы тут…

Он едва сдерживался.

Нет, злоба – пусть и справедливая, пусть и праведная – не должна мешать холодному расчету. Он знал, что сделает.

– Что ж… – Он вздохнул, надев маску удручённого неудачника, потерпевшего очередное поражение. – Не буду мешать вашему счастью. Выпьем? – натянуто улыбнулся, поднял рюмку.

На Женькином лице заиграла слабая, но искренняя улыбка. Он не ожидал, что всё разрешится так легко. Тоже поднял рюмку. Они чокнулись. Берг выпил. Прохор лишь подержал рюмку у рта, но тут же поставил обратно на стол, даже не пригубив. От маслянистой коричневой жижи исходил противный, слишком резкий запах. Прохор знал, что организм мгновенно отторгнет пойло.

Женька крякнул, шмыгнул носом, с аппетитом заел коньяк шпротами. Масло потекло по подбородку, он вытер тыльной стороной ладони. Прохору было омерзительно наблюдать, как этот подонок пьёт и жрёт. Его тошнило от вида законсервированных убитых рыб, что бессмысленно смотрели снулыми глазами в пустоту. В животе началось движение. Только вот блевать было нечем.

– Ты чего это? – насторожился Женька.

– Что-то как-то не хочется. В горло не лезет. – Прохор через силу улыбался.

Берг совсем повеселел и расслабился.

– Ну, а я выпью! – объявил он и набулькал себе вторую. – За нас! – поднял он рюмку.

– За вас! – ухмыльнулся Прохор и снова чокнулся с ним.

Женька, поди, думал: «Вот же лох! Надо ж быть таким блаженным! У тебя из-под носа только что бабу твою увели, а ты искренне радуешься её счастью! Дурак дураком!»

Он опрокинул рюмку в рот, зажмурился, стал смаковать.

Этого ничтожного мгновения в крошечной кухоньке хватило Прохору, чтобы подняться с табуретки, протянуть руку, схватить за алюминиевую ручку китайский термос и огреть Женьку по голове.

БУМ-М-М!

Тот вряд ли успел осознать, что произошло. Поперхнулся, рухнул на пол, ударился головой о ножку стола.

Хорошо. Два удара лучше, чем один.

Конечно, тяжёлый стук тела о пол не мог не привлечь внимания Тани, которая наверняка подслушивала, сидя в зале. Но Прохор принял меры – заранее незаметно для Женьки нажал запирающую кнопку на ручке кухонной двери. Даже если хренов герой-любовник и заметил, то о злом умысле не подумал. Считал себя победителем. Королём положения.

Как бы не так.

«Король положения» не лишился сознания полностью. Он неуклюже перекатывался с боку на бок, вращал глазами, пускал слюни, мычал.

Дверная ручка задергалась.

– Что там происходит?! – Танин истерический фальцет. – Женя! Прохор, открой! Женя!

Угол рта Прохора пополз к уху. Глаза сощурились. Он не торопился. Он злорадствовал. Вот кто истинный король положения! Вот кто настоящий победитель!

Ручка дёргалась, дверь тряслась. Но у этой шлюхи, этой матери-кукушки, ничего не выйдет. Всё будет так, как пожелает Прохор.

Держа термос в руке, он оседлал оглушённого Женьку. Отвинтил крышку, бросил на пол. Вынул пробку, отшвырнул в сторону. Одной рукой прижал к полу Женькину голову, а другой сунул в его полуоткрытый слюнявый рот горлышко термоса.

Берг не сопротивлялся.

Что-то стукалось внутри, перебирало конечностями по стеклянной колбе. Перебралось в рот. Комок неспешно прокатился по горлу, чтобы исчезнуть в пищеводе.

Термос грохнулся о пол, покатился. Прохор поднялся, отпер дверь.

Отпихнув его в сторону, на кухню вихрем влетела Таня. Упала на колени перед Женькой, стала гладить его лицо, причитать, плакать.

Прохор наблюдал.

Берг перестал кататься по полу, замер. Остановил стеклянный взгляд на Тане. А она не переставала верещать.

Его рука выстрелила, ухватила женщину за запястье. Та вскрикнула. Похоже, сильно сжал. Мгновение понадобилось ей, чтобы осознать, что с ней делают, а потом она принялась вырываться. Рука Берга словно окаменела – даже с места не двигалась, пока Таня билась в тисках.

Женькины глаза полезли из орбит, губы скривились в улыбке, от которой хотелось бежать куда глаза глядят.

Не переставая ухмыляться, он затянул хриплым, как из динамика «Веги-341», голосом:

– А хателы ворэна, ой, падстрелити,падстрелити, люле, падстрелити.

Прохор отвернулся, вышел, прикрыл за собой дверь. К первому голосу стали присоединяться другие.

– Ни стриляй миня, ой, князь Григорий,ой, как я табе пригажуся.

Больше, больше, больше голосов. Тянули песню. Выли. Танин истошный крик потонул в поющем сонме, захлебнулся.

Прохор накинул куртку, проверил, есть ли в кармане деньги. Вышёл из квартиры, запер дверь на оба замка – верхний и нижний. Нижний без ключа не отопрёшь ни снаружи, ни изнутри.

Отправился к ближайшему телефону-автомату – позвонить знакомому врачу из детской областной.

Его провели в большую палату, где вместе с другими тяжелобольными детьми лежал Егорушка. Прохор сразу увидел сына. Подошёл, опустился на колени у железной койки. «Наверное, такие или почти такие в тюрьмах», – почему-то подумалось ему.

По полу тянул злой сквозняк. Здесь, в этой палате, всё было страшным – пыльный белёный потолок, окрашенные в салатовый стены, драный линолеум, паутина в углах.

Егорушка проснулся, повернул голову. Личико красное, глаза блестят. Температурит.

– Папочка! – прохрипел