Щань. Повесть - Алекс Лоренц

в здравом уме, а не… как эти, внизу?

Сыта. Не теперь.

– Это неправильно… там… в отделе.

Молчание.

– Я так не хочу.

А чего же ты тогда хочешь?

– Чтобы мой ребёнок исцелился!

Хе-хе. Что ж, будь по-твоему.

Молчание.

Долго.

Облизнул пересохшие губы.

– Что, вот так просто?

А чего ты ещё хочешь?

– Ничего. Только чтоб мальчик выздоровел.

Будь по-твоему.

Молчание.

– Тогда я пойду. Спасибо.

Он повернулся к открытой двери, сделал шаг.

Да погоди ты, дурень.

В кожаном чреве Мамки забурлило сильнее. Коричневый мешок заходил ходуном. Маленькие твари, виляя чёрными, как у головастиков, хвостами, заспешили к самым тёмным углам комнаты.

Чрево разверзлось. Выплюнуло Прохору под ноги подвижный комочек, покрытый слизью. Крохотные щупальца-отростки по всему бесформенному белёсому тельцу.

Бери. Дашь мальчику.

В голове роились мириады вопросов. И Мамка каким-то непостижимым образом сразу дала все ответы. Теперь он знал. Маленькое существо поселится в теле малыша и будет поедать рак. Питаться опухолью. А потом, когда запасы выйдут, умрёт. Вот так просто. Те, хвостатые, кормятся чем-то другим. А этот, со щупальцами, кормится опухолью. Главное поселить его в теле ребёнка, а не взрослого. Тогда сработает. Тогда будет счастье. А в теле взрослого склизкий комочек быстро пожрёт рак и будет питаться кое-чем другим.

Грязью. Мерзостью. Похотью. Пороками. Страданием. И тогда существо станет другим. Оно не умрёт, ведь источник пищи не иссякнет никогда. Случится плохое.

А в теле ребёнка всё будет хорошо. Ребёнок чист. Существо будет мирно поедать рак, а потом умрёт.

Это особое дитя Мамки. Она щедро делится. Потому что сыта.

Почему-то Прохор знал, что сработает. Что Мамка не обманет.

Он достал из рюкзака старый китайский термос, выплеснул в угол стылые бурые остатки чая. Сел на корточки, подставил горлышко. Робко перебирая щупальцами, белёсый комочек забрался внутрь. Затих. Затаился.

Прохор закупорил горлышко пробкой, завинтил крышкой.

Спасибо, Мамка.

Приходи, когда я сыта. Сытая Мамка – щедрая Мамка. Сытая Мамка – до-о-о-обрая Мамка.

На восьмом этаже он зашёл в пустую комнату, чтобы выглянуть в окно – безопасно ли снаружи.

Ветер выл остервенело. Мотал туда-сюда листья, рвал в клочья. Щедро расшвыривал струи дождя. Нависшие над землёй облака укутали щанские леса и болота в серый полумрак. А внизу, среди деревьев да борщевика, бродили фигуры.

Толпы. Несметные полчища.

Бабы, мужики, пионеры, солдаты, крепкие парни в форме вермахта, юродивые, попы.

Свирепый ветер нещадно обдавал их всех горстями дождя, бил в лица, молотил по синюшной коже. А они словно бы и не замечали. Вода текла по выпученным глазам, по обнажённым в судорожных улыбках зубам – белым, жёлтым, с гнильцой, превратившимся в коричневые пеньки. По растянутой, кроваво растрескавшейся коже губ.

Они бродили там, внизу. Слепые, безумные.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… тридцать пять… тридцать шесть… ТРИДЦАТЬ СЕМЬ… ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ… КХГРУ-У-У-У-У-УП-П! КХГРУ-У-У-У-У-УП-П!

Они затянули хором заунывную песню.

Одни пели правильно:

Какы на горке, на пырекырасе,на пырекырасе, люли, на пырекрасе.Тамы стэялэ, ой, бела бирёза,бела бирёза, люли, бела бирёза.

А другие – задом наперёд:

уникапсин ацыдалом абьэтьуникарьэпь ойавт ацльэдьисьуникарьэпь ойавт ацльэдьись аудавьэрьэпь ай огйавт айнак

Хор разделился поровну надвое – словно треснул посредине.

И смешалось всё кругом.

И взвыл, возопил в вечной муке колокол сырой русской земли.

И столкнулись два мира.

Щань. Объект.

***

Остановка притулилась у трассы – уродливый волнистый козырёк на четырёх покосившихся железных ногах. Из растрескавшегося асфальта под козырьком пробивалась трава. За остановкой – бескрайний заливной луг. Ещё лет пять назад его дочиста вытаптывали, выедали колхозные коровы. А потом колхоз «Путь Ильича» приказал долго жить. Некому стало вытаптывать да выедать. И стал заливной луг зарастать дурниной, борщевиком, превращаться в болото.

Отчаянно завывал ветер. Под порывами колыхалась, бежала волнами трава. Дождь хлестал по чёрному дорожному полотну.

Ночную тьму разбавило серое утро. Так старуха разбавляет остатки чая простой водой. С каждым разом коричневая жидкость приобретает оттенок всё гадостнее, а вкус становится всё мерзее. Так и с этим утром.

Прохор продрог насквозь, вымок до нитки. По трассе проносились редкие автомобили – легковые, грузовые. Можно было попробовать «голосовать», но слишком он был жалок, чтобы попрошайничать. Бродяга бродягой с виду. Грязный с ног до головы, в рваном плаще. Не подберут такого частники.

Со стороны Брянска проревел мимо трубчевский автобус. Что ж, хорошо. Значит, через час-полтора поедет обратно. Лишь бы только остановился. Лишь бы подобрал.

Водитель автобуса сбавил скорость ещё вдалеке, когда Прохор даже руку поднять не успел. Включился поворотник.

Допотопный венгерский лупоглазый «икарус» со скошенным передом. Красный, с белой полосой понизу. Из-под приподнятой крышки видно, как вращаются шестерни мотора. Зачем водители всё время приоткрывают крышку? Чтоб мотор не перегрелся? Прохор раньше никогда не задумывался. Странная система…

Автоматическая дверь, тонко скрипнув петлями, ввалилась внутрь, громыхнула.

Тепло.

Несколько хмурых лиц – пенсионеры да пара алкашей. Чего удивляться – понедельник ведь. Мало кто по дачам да деревням поедет, тем более в такую погоду да такую рань.

Рань.

Щань.

Дверь тут же закрылась, автобус тронулся. Прохор занял место у окошка. От холода зуб на зуб не попадал. Пальцы задубели. Он едва сумел отсчитать мелочи на проезд. Каменнолицая кондукторша молча приняла монетки, пересчитала, спрятала в засаленную сумку на поясе и ушла на своё сиденье, чтобы продолжать бездумно пялиться в запотевшее стекло.

Мимо проносились луга, косогоры, указатели с названиями мелких селений – Яковск, Рябчёвск, Усох, Уты, Уткин Лог… Разрушающиеся бетонные каркасы коровников, гниющие деревянные заграждения, утлые домишки.

Прохор ехал домой, к сыну.

Даже за два часа пути в сухом салоне, провонявшем бензином и машинным маслом, он не успел отогреться и как следует обсохнуть. Казалось, сырость прочно обосновалась в одежде – каждой складочке, каждом шве, каждой ниточке. А заодно и под кожей. Поселилась там, чтобы пожрать изнутри.

Болела голова. Ныли кости.

Как бы воспаление лёгких не схлопотать.

В городе он доехал до конечной – автовокзала. Там едва втиснулся в битком забитый троллейбус. Благо ехать было всего-то три остановки.

Петляя грязными дворами, мимо троллейбусного депо, Дома художника, мебельного магазина, продуктового ларька – добрался он до своей хрущёвки. Пятиэтажка, два подъезда. Во дворе никого.

Захрипела, завизжала старая пружина подъездной двери.

Бух-х-х-х! – эхом с первого этажа на пятый, с пятого на первый, с первого на третий, с третьего на второй. Всегда было слышно, как кто-нибудь заходит в подъезд или выходит во двор. Если, конечно, этот кто-то специально не придерживал дверь. По ночам Таню этот звук будил. Потом она долго не могла уснуть, а наутро была как варёная.

Приоткрылась дверь первой квартиры. Показался широко раскрытый глаз на половине морщинистого лица. В щель протиснулась чёрная кошка, мяукнула. Цокнула коготками собачка. Глаз внимательно следил, как Прохор поднимается, исподлобья поглядывая на старуху.

«Ничего, старая мразь, – хотел сказать Прохор, но счёл за лучшее не грозить вслух. – Недолго тебе осталось. Я тебя выведу на чистую воду. Сгниёшь в СИЗО, до суда не дотянешь. Вот только вылечу Егорушку – и сразу за тебя примусь».

Она всё смотрела, смотрела. Как он пересёк площадку первого этажа, как поднимался по второму лестничному маршу. Как зыркал на неё через каждые три ступеньки. Лишь когда он скрылся из поля горбаткиного зрения, её дверь хлопнула.

Поднялся на свой этаж, остановился у своей двери.

Изнутри – ни звука.

Достал из сырого кармана штанов кольцо с ключами. Отомкнул верхний замок. Оказалось, что и нижний тоже заперт. Значит, внутри никого.

Дома прибрано. Все вещи на своих местах. Егорушкины игрушки убраны в нижнее отделение мебельной стенки. Диван собран, кроватка мальчика аккуратно заправлена. На кухонном столе ни крошки, ни пятнышка.

Он прошёл в ванную (она же туалет), сбросил на пол рюкзак, плащ, куртку.

Тоже идеально чисто.

Почему-то безупречный порядок его удивлял. Наверное, потому, что пришлось столько времени провести в грязи и холоде.

Умылся. Бросил в лицо пару горстей холодной воды.

Вгляделся в отражение.

Щетина. Усы – хоть и жиденькие, но всё равно неопрятные, растрёпанные. Надо будет подстричь… не сейчас.

Казалось, слишком рано наметившиеся морщины стали глубже, а волос поубавилось.

Глупости какие! Просто волосы слежались за столько времени под шапкой…

А что если… что если его занесло в другое время? Скажем, на год позже – в следующую осень. Тогда его объявили бы пропавшим без вести. Егорушка мог уже умереть, а Таня – найти себе другого мужчину. Или уехать. Или всё это