Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Щань.

Должно ведь быть всему этому разумное объяснение!

Военные не обращали на непрошеного гостя никакого внимания. Словно бы не заметили, как он вошёл.

«Они меня не видят? Я бесплотный дух?»

Он облизнул потрескавшиеся губы. Произнёс:

– Я здесь… я заблудился. Как мне попасть к… к людям? Вы мне не поможете?

Ноль реакции.

– У вас ведь должна быть связь с… с… как это называется… с большой землёй. Вы ведь получаете откуда-то продовольствие…

«Ни хрена они ниоткуда не получают, – рушил последние надежды беспощадный внутренний голос. – Ты только посмотри на них, на этих уродцев. Стоят как чурки деревянные».

Прохор разозлился. Подскочил к одному из военных – молодому парню с жиденькими усиками и гнилым передним зубом. Ударил кулаком в лицо. Кулак будто в резину ткнулся. Солдатик упал, упёрся головой в стену – в таком нелепом положении и остался.

– Сраные манекены! – заорал Прохор. – Чтоб вы все сдохли со своей Щанью! Со своими радиоволнами! Со своим лесом! Чего встали как куклы?!

Он ущипнул ещё одного за руку. Даже не ущипнул, а скрутил пальцами кожу. Обычно это больно. Но лупоглазый так и стоял истуканом, с лица не сходила кретинская улыбка.

– Ну суки! Я вам покажу!

Торопливо он достал из кармана перочинный ножик, раскрыл.

Взял лупоглазого за ухо, принялся отпиливать. По пальцам побежала кровь. Не то чтобы холодная, но и не горячая. Запахло железом.

Упругий хрящ едва поддавался. Прохор кряхтел, скрипел зубами, кроша эмаль, пока синюшное ухо не осталось у него в руке. По голове солдата текла кровь, заливала рубаху, ткань пропитывалась тёмно-красным.

Жуткая улыбка не сошла с лица. Глаза не моргнули.

Выходит, чем ближе к центру излучения психотронных волн, тем тупее и неподвижнее становишься? А центр, похоже, именно здесь. Почему тогда Прохор до сих пор вменяем? Или ему лишь мерещится, что вменяем? Вон, с Женькой стало то же самое, что с ними всеми.

Когда-то здесь оставили эту хреновину, а вместе с ней остались и зомбированные до полного ступора военные…

Зомби не стареют? Конечно! Помнишь тот идиотский американский фильм, который недавно по телевизору передавали? Они ж мёртвые! Как они могут постареть? И обычная еда им не нужна…

Вон, пионеры сколько лет уж ходят неприкаянные по этому лесу. Видать, тоже пали жертвами эксперимента. Оказались не в то время не в том месте. Вожатый ведь не знал, насколько опасно в этих краях…

В их телах по-прежнему течёт кровь, хотя не должна…

А ещё здесь исполняются желания. Прохор ведь на самом деле очутился там и тогда, где и когда жизнь можно повернуть в другое русло. Но не сделал этого. В том коридоре, которого не должно быть. В той комнате, которой не должно быть.

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

Потому что страшно.

Страшно за ребёнка.

Ребёнка нельзя предать. Потом себя никогда не простишь. Нужно страдать вместе со своей малюткой. До конца.

Да, он побывал в прошлом. Чувствовал, что побывал. Не примерещилось. Машина желаний? Что-то у Стругацких такое было. Или ещё у кого из фантастов…

Он приблизился к тому зомби, что сидел напротив экрана. Заглянул в лицо. Глаз не было. Они лопнули. В экран смотрели пустые глазницы, а вокруг засохла кровавая слизь. Губы растянулись от уха до уха, все зубы обнажились, из-за чего солдат-зомби стал похож на динозаврика с детских картинок.

Нижнее веко военного дрогнуло. Надо же, нервишки-то всё ж работают.

Прохор взглянул на монитор. Мгновения хватило, чтобы от бегущих на чёрном фоне зелёных цифр заболела голова. Вот почему у этого глаза лопнули. Не выдержал, бедолага.

Прохор осмотрел машину. Вот они, психотронные волны. Бегут по экранам. Ну, или их описания… коды… как это у них там в кибернетике называется…

Только теперь он обратил внимание на пучки толстых коричневых проводов в бугристых наростах. Провода тянулись из задней панели к отверстиям в потолке. Если присмотреться – видно, как пульсируют. Внутри бежит жидкость?

Протянул руку, коснулся. Тепло. Шершаво, как звериная шкура.

Поднял голову.

Десятый этаж. Самый верх. Что там? С чем там соединяются провода? Из чего они сделаны?

Он ухватился за один. Дёрнул. Сильно. Провод не разорвался, дёрнулся в ответ. Слабо, но дёрнулся. Словно в стенках трубки сократились мышечные волокна.

Ухватился покрепче. С размаху ударил ножиком. Разрубил, но только наполовину. «Лиана» дрогнула и повисла. Изнутри стала сочиться чёрная гуща, цветом напоминающая заваренный цикорий.

Вот откуда эти психотронные волны!

Он схватил ещё один «шланг».

Свет погас.

Не остало́ся от нашего хуторка уж пощти нищаво. А раньше-то… ето ён хутором токо звался. По документам. А так-то Щань – ето дяревня настояшшая. Вон, на погост на наш поглядеть – огромаднай. А щаво повымерла-то Щань? Дак ето щудишше усё. Ну, люди щудишше виноватють. Было такое, было. Вот мяне уж девяносто пятай год, уж давно тама не живу, а помню. Ишшо маленькяя я была – завялися у нас у дяревне щерти. Натуральнаи. Были люди как люди – а тут р-р-раз, и щерти. Щас попробоваю растолковать. Вот есть, х примеру, мужик. Нормальнай такой мужик. Мужик как мужик. Вот пошёл ён у лес по грябы. Вертается – вроде как ён, а вроде как и не ён. Глазишши выпученнаи, рот до вушей. Говорить ён не говорит, усё ломаить да бьёть. Убиваить. У первую ощерядь родных своих. А потома других, кого на вулице устретить. Был у нас тама колдун у третьям поколении… вот ён х такому-то щёрту подходил, брал легонещко за горло – да тот сразу вуспокайивался. А колдун был мужик здоро-о-о-о-о-о-овай! Ён етава щёрта на плящо клал да вуносил. А куды вуносил – нихто не знаить.

Дак соткуда ето усё? А я табе расскажу. С бох яво знаить каких стародавних времён жило у нас под болотом щудишше. Спало. Редко просыпалося. Када лихолетье какое али ишшо щаво – вот оно просыпаится и горюшком людским напитываится. Напитываится, напитываится – тока не лопнеть никак, заразина едакая. При мне не раз просыпалося – у первую войну, потома году едак у воднатыща девятьсот восемнадцатом, потома у тридцать сядьмом да у вовторую войну. Мы тада лиха хлябну́ли – ох, и хлябну-у-у-у-у-ули-и-и-и-и!

Тварина ета как горюшком напитаится – ей усё мало. Она ишшо и людей, есля оне близко х болоту подходють, досуха высасываить да наобратно домой отправляить. Душу́ высасываить, не тело. В нех потома ничого человецкого-то йи нету. Глазья выпученнаи, рот до вушей – как разорваннай. Щерти.

А потома, опосля войны, приехали люди какий-то щужии, армейскаи. Стали тама возля хутора ходить, бродить, вынюхавать. Щаво хотели – нихто етова не знал. А потома болото то, игде щудишше, огородили, никого туды не пускали больша. А потома они усе ушли, нихто не видал, как, куды. Зато у лясу́, галубо́ко, цельный ектар отгородили, шоб нихто туды не лазял. Болото то усё поразрыли, поразворошили. Тама потома возеро стало. Потома мы про щудишше больша ня слыхали. Колдун тот вумер. А мы с мужем уехали у Почеп жить. Приезжали к мамкам с батьками. А потома хоронить йих приезжали. А потома хутор-то и повымер увесь. Один погост остался. Большой погост, хорошай…

А щудишше – оно так тама и есть. Яво просто у другое место пермястили. А щаво, ты думаишь, люди к нам усё равно щасто вот такими вертались – щертями лупоглазами? А щаво ектар огородили? Вот и думай.

Тёмная комната-коробка с замурованным окошком. Лишь один предмет тускло светится – огромный коричневый кожаный мешок с шевелящимися сосцевидными отростками да уходящими в пол трубками. Внутри бурлит, булькает. Плотно, маслянисто. Чёрная субстанция, что сочилась из рассечённого провода-щупальца.

Десятый этаж. Верхний.

По полу, стенам ползают, извиваются существа в палец размером. Как пиявки. Но с круглыми головками. С маленькими глазками-дырочками. С тонкими нитками ртов. Лениво сокращаются поблёскивающие кольчатые тела. Едва слышно порыгивают – видать, недавно насытились, приползли к мамке отдыхать.

Мамке?

Некоторые поворачивали головы к чужаку, но быстро теряли интерес, отворачивались.

Чего пришел?

Щудишше говорило в голове Прохора. Передавало мысли. И у него был голос – тот самый, что пел в лесу народную песню. Голос, в котором сложились тысячи женских, мужских, детских голосов, медно-колокольный звенящий глас сырой земли, волчий вой ветра, шорох дождя, звук копошения червей в гниющем трупе на дне могилы.

– Кто ты?

Мамка.

– Чья?

Моих детей.

– Почему я до сих пор