Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Да вот не упасла! Бог – он-то усё видить. Вот ён яё, поди, и наказал. Все знають: места те гиблые. А она туды, ишь, ребёнка. Одного-одинёшенька. Там у нас местечко такое страшное есть – Злая Чаруса́. Болото, травой покрытое сверху – так что и не скажешь, что болото. Человек неопытный скажеть: полянка и полянка, обычная. А оно нет, не полянк…»

– Папа, хочу вон того робота.

– Егорушка? – произнёс вслух Прохор.

– Папа, ты дурной? Хочу робота вон того!

Он остановился посреди леса. Проклятый динамик разговаривал с ним голосом сына. Точь-в-точь.

– Егорушка…

– Уже пять лет Егорушка! Робота хочу!

Месяца два-три до того дня, как болезнь впервые заговорила вслух. Вечером, вернувшись из морга, он повёл Егорушку в парикмахерскую. Мальчонка совсем зарос, стал лохматый. Экономили на всём, тянули до последнего. Парикмахерская была единственная на весь квартал, так что очередь собралась человек в десять. Спаянные кресла с дерматиновой обивкой были заняты. Кто пришёл позже – неприкаянно перетаптывались по углам. Парикмахерши деловито орудовали ножницами да машинками.

Прохор то держал Егорушку на руках, то ставил на пол: лохматые мужики, что заняли все кресла, уступать не желали. А на освободившиеся места сразу набегали людишки пошустрее.

Когда очередь почти подошла, Егорушка стал канючить – устал, мол. Прохор как мог объяснил ребёнку, что осталось совсем недолго – ещё капельку подождать. Тогда мальчику приспичило в туалет. Пришлось просить заведующую разрешить пописать в служебном.

И всё равно, вернувшись, сынишка продолжал упрашивать отца отвести его домой. Захныкал. Денег было почти впритык, но папа рискнул пойти на крайние меры – пообещал в награду за стрижку купить что-нибудь в ларьках по соседству. Что-нибудь вкусное или интересное. Егорушка сразу перестал плакать, заулыбался. А между тем все посетители душной парикмахерской с неодобрением косились на несносного мальчишку, который раздражал своим громким нытьём. И на его отца-тряпку, который безропотно шёл на уступки, вместо того чтобы влепить нахальному говнюку крепкую затрещину – показать, кто тут главный.

– Всё что захочу? – спросил Егорушка.

– Угу, – буркнул Прохор. И тут как раз подошла их очередь.

Парикмахерша – упитанная белохалатная тётка с завивкой, похожей на свалявшийся репей, минут пятнадцать обстригала с Егорушкиной головы космы, которые падали на грязный линолеум, подравнивала машинкой, бойко и умело орудовала металлической расчёской с острыми зубьями. А Прохор всё это время наблюдал за мухой, что лениво курсировала по залу. Надеялся, что сын забудет о его обещании.

Но, едва спрыгнув с высоченного парикмахерского кресла, Егорушка завопил на весь зал:

– Ура-а-а-а-а-а-а-а! Ларё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ёк!

Он не был капризным мальчиком. Просто вечер выдался неудачный. И Прохор был уверен, что отделается малой кровью – купит сыну копеечного пластмассового ковбойца или индейца, тем дело и кончится.

Но именно в тот день в одном из ларьков появился чёртов робот. Большой, блестящий, с подвижными руками-ногами. Огромные жёлтые глаза, на голове пружинки-антенны с фиолетовыми наконечниками-конусами. И злющий-презлющий растянутый рот, как у того механического зайцеобразного чудища из «Ну, погоди!». Китайское дерьмо. Блестящий слой наверняка слезет за неделю, а руки-ноги отломаются. Зато цена немереная, почти четверть зарплаты морговского патологоанатома.

– Ух ты! – Егорушка выпучил глаза, поднялся на цыпочки, прильнул носом к грязному стеклу. На витрине – разноцветные пистолеты-автоматы-базуки, «наборы полицейского», пластмассовые молотки, петарды, бижутерия для девочек, прочая дрянь. И посреди всего этого, на почётном месте, чудовищный робот.

– Пап, купи! – потребовал мальчонка, впившись в отца шальными глазами.

Прохор мысленно проклял и своё неосторожное обещание, и очередь в парикмахерской, и этот дурацкий вечер, и безденежье, которому было не видать конца и края.

– Сынок, выбери что-нибудь другое, – попросил он устало.

– Ну пап, я хочу этого робота!

– Нет, Егор, это исключено. – Голос стал твёрже. – Вот, посмотри, какие индейцы. Ты ведь ещё не всех собрал.

Неказистые коричневые индейцы валялись неопрятной охапкой в неприметном углу – самые дешёвые среди этого изобилия. Как и пираты из той же серии, для которых нашлось место рядышком.

– Не хочу индейцев! – разозлился Егорушка и топнул ногой. – Робота хочу!

Из ларёчного окошка разыгравшийся спектакль наблюдала девица – совсем молоденькая – с обильно напомаженными губами. Равнодушный, холодный взгляд. Жуёт жвачку, причмокивает.

Детский восторг тут же сменился смертельной обидой. Личико сморщилось, из глаз ручьём хлынули слёзы.

– Ты меня не любишь! – взвизгнул Егорушка. Прямо как девчонка.

Прохору стало стыдно. Раньше сын никогда таких концертов не закатывал. Мог надуться и не разговаривать. Но чтобы голосить на всю улицу… Таким Прохор себе своего мальчугана не представлял.

Красная пелена застлала глаза. Звонкая оплеуха – мальчонка лежит на неухоженном газоне у ларька, на пыльной проплешине.

Прохор сам не сразу понял, что произошло. Не заметил, как поднялась рука. Словно не принадлежала ему.

Егорушка сидел в пыли и, раскрыв рот, беззвучно давился обидой. Его крупно трясло. Половина лица алела.

Клацнул замок в дверце ларька.

Сам красный как рак от стыда, Прохор сгрёб сына в охапку и торопливым шагом направился в сторону дома. Не оборачивался. А девица в короткой юбке вальяжно подпёрла спиной ларёк, закурила сигарету. С едкой усмешкой глядела вслед, пока они не скрылись за углом.

– Помнишь, как ты ни за что ни про что ударил нашего мальчика, а? – спросил Танин голос из динамика. Ни тени горечи, укора. Лишь ехидство.

Конечно, помнит. Как и надменную девку из ларька, в чьих глазах оказался посмешищем. Слишком хорошо помнит. Каждый раз, проходя мимо, не может не вспоминать тот случай и её поганое лицо, что с наслаждением размазал бы по асфальту. А ещё…

…а ещё он бы надругался над этой тварью прямо в ларьке. Ворвался бы, изодрал в клочья её шлюшьи шмотки – грубо взял бы то, что причиталось ему в качестве платы за аттракцион.

Девицу вскоре сменила другая продавщица, а он каждый раз, проходя мимо, всё вспоминал густо напомаженные губы. Намертво впечатались в память.

– Он кричал на всю улицу, капризничал. Никак не успокаивался. – Прохор сидел на своём рюкзаке под деревом, глядел в пустоту. – Что мне было делать?

Таня рассмеялась. Злой, разнузданный смех.

Тогда, в тот злополучный вечер, он принёс Егорушку домой на руках. По дороге мальчик притих, но всё ещё всхлипывал, личико заплаканное. Таня не могла не заметить. Спросила, что стряслось. Муж угрюмо промолчал. Поставил сына на пол в прихожей, разулся, отправился в ванную – вымыть руки, умыть зудящее лицо. Егорушка без обиняков выложил маме: папа, мол, сильно ударил его по лицу. В тот вечер она с мужем больше не разговаривала. И весь следующий день.

– Чего ты хохочешь как умалишённая? В чём ты меня упрекаешь?

– В чём ты меня упрекаешь! – гнусаво передразнила она и вновь рассмеялась.

– Я лишь раз дал слабину! Но я люблю нашего сына! А ты его ненавидишь!

– Уверен, что любишь? – посерьёзнел динамик. – Ты бы такими громкими словами не разбрасывался, дорогуша.

– Что ты имеешь в виду?

– Да вот то самое. Ты ведь не раз воображал в своей трусливой башке, как было бы хорошо, если б у меня не Егорушка родился, а случился выкидыш и я больше никогда не смогла родить. Разве нет? А? Говори!

Он молчал. Боялся признаться самому себе. Нет, он никогда не желал малышу смерти. Всего лишь хотел бы отмотать назад. Чтобы Егорушка не появился на свет. Если бы так можно было сделать, кому плохо? Это ведь не то же самое, что убить.

«Во мне тоже живёт чудовище, – подумал он. – И в ней, и во мне. Наверное, в каждом. Только в Егорушке не живёт. Он ещё не успел вырастить внутри себя монстра. Поэтому смерти мальчик точно не заслуживает».

– Не хочу индейцев! – вскрикнул динамик. Голосок вроде и похож на Егорушкин, но… как у крикливого попугая. – Робота хочу! Робота! РОБОТА, СУКА, ЧТОБ ТЫ СДОХ, БЛЯДСКИЙ ПАПАША! РОБОТА, РОБОТА, РОБОТА!

Или всё-таки внутри ребёнка тоже сидит чудовище? Оно ещё не успело напитаться ядом взрослой повседневности, покрыться коростой цинизма, заматереть. Но оно уже родилось. Родилось вместе с твоим сыном.

– Так я всё это к чему, собственно? – вернулся в эфир Сеня Горбатов. – Дед вот не зря пишет: «Человек неопытный скажет: полянка и полянка, обычная. А оно нет, не полянка, а чаруса́. Там под травою топь. Только на неё ступишь – мигом провалишься, и затянет тебя. Как пить дать. Только