Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Говаривали, последнюю ведьму Дробышеву люди видали, уж как она много дней помёрла. На дереве сидела. Страшна-а-а-а-а-а, батюшки! Сама смерть – и та краше будеть. Зыркнеть на прохожего – в каменюку превратить. Нет, эт я, конечно, привираю. Не превратить. Но помнить век потом будешь… А в Михайловском – там к каждому большому дереву лестница гвоздями прибита. Не просто так. А людей тама уж никого.

Страшные места. Горе городскому дурачку, если по незнанке туды сунется.

Но грибов по осени много. Так что наши и ходють. Хорошо, мост через Десну-то есть. Не было б – не ходили б.

Так вот, пошла наша бабка Нюрка, значится, по грибы. Одну большую корзинку с собой взяла – за спину, а дьве поменьше – в руках несть. Бутерброды в дорожку сделала, чаёк в термос заварила. Ушла с утра пораньше. Своих предупредила.

Дочка ейная вечером с работы верталась – глядь, а бабки-то и нема до сих пор. Восемьдесят годов с гаком, мало ли чего в лесу можеть приключиться. Дочка-то мужиков наших поселковых подняла, пошли искать. Нашли далёко, уж за Никольском, большущую плетёную корзину грибов, до самого верьху. Ищо дальше, где прямая просека идёть на Залядку, на сосне, на суку, висит душегрейка бабкина. А самой как нет, так и нет.

Всю ночь искали мужики, с ног сшиблись. У никольских спрашивали – тех, кто там ищо живые остали́ся. Видали, как Нюрка через Никольск шла. Как наобратно верталась, не видали. Понятно, не жилец бабка.

Идуть мужики уже к утру домой несолоно хлебавши. К мосту через Десну подходють, а им сзади окрик. Бабкин. Нюрка за ними бягить чуть ли не у вприпрыжку. Орёть – стойте, дескать. Я тута, вот она я…»

Ишь, и не поленилась столько писать-то, манда старая… Утомила… Кхгм…

«… Я тута, вот она я! Они глядь – и правда Нюрка. Без душегрейки, без корзинок – понятное дело. В общем, отвяли́ её в деревню. Родичи давай вызнавать, как так-то стряслося, что заплутала. Она ж коренная, места ети сызмальства знаить как свои пять пальцев. Ну, она и давай рассказывать. Шла-шла себе спокойно по лесу, грибочки собирала. Один увидала – дальше ищо один, за ним ищо. Так и ушла чёрт-те куда, куда ворон костей не но́сить. И заплутала. Корзинку полную оставила – сперва большую, а потом и маленькие дьве бросила. Зачем душегрейку на сосну повесила, не помнить. И как не околела за ночь, тоже не разберёшь толком.

Но ето ладно. А страшно то, что всюду следом за ней ходил ведьмин смех. Ето Дробышева мёртвая никак проказничала. Её не раз в тех лесах видали после. Точно – она, без сумнения.

Так и ето ищо не всё!»

Время нашей передачи подходит к концу, но надо дочитать, раз уж начали. Мне даже самому интересно стало. Кхгм…

«Бабка Нюрка после того переменилась. Внучонок к ней ходить перестал. Стал бояться. Хотя раньше была добрейшей души человек – даж самый пугливый её не забоялся б. А тут детёнок такой: нет, не пойду к баб Нюре; боюсь – и всё тут. Стала она с тех пор на всех недобрым таким взглядом посматривать. А потом помёрла через месяц. На кладбище её свезли, схоронили. Дети-внуки в квартиру с тех пор долго не сувались – боялись, а чего – сами сказать не могли. А потом сунулись – а тама погром натуральнай. Всё попереверну́то, поперелома́то.

Я чаво думаю…»

Тоже мне, эксперт нашлась. Кхгм…

«Я чаво думаю. Душегрейку-то ейную хотели тогда с лесу забрать, да не забрали. Так тама она и остала́ся. А кто в том лесу скитается? Разве что ведьма Дробышева мёртвая. Вот она душегрейку-то ету взяла да через неё и забрала баб Нюркину душу. Вселилась. И тело быстро злобой своей на тот свет извела. Во как бываеть».

Ну, спасибо вам на добром слове, Кукуева Федосья… как вас там… Парфёновна. Дорогие слушатели, мы по-прежнему ждём ваших писем. Хотя обрыдли они нам хуже горькой редьки. Как и вы сами. До скорых встреч, сладенькие вы мои прянички. Пойду наконец посру.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

…Из черноты показались сначала два маленьких глаза, а потом и вся рожица. Глазки пуговичками, ротик ниточкой. Ни носа, ни ушей, ни бровей, ни подбородка. Обнажило острые зубы, треугольно растянуло рот на полморды. А потом убралось в глубь черноты.

Закрылся рот.

Закрылись глаза.

Глубокий, порывистый вдох.

Она перевернулась на другой бок и засопела.

Да, в той родниковой воде точно что-то было.

А потом родился Егорушка. А потом он заболел – и холодная, чужая ярость хлынула наружу. То, что жило в глубине черноты, подавило, пожрало последние остатки человеческого.

Он очнулся в полумраке, в холоде. Увидел облупившийся, взбухший местами оргалит потолка. Слушал, как с жирным бульканьем капли плюхаются в лужицу.

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

Долго не мог вспомнить, где находится. Словно со дна ночного кошмара протянулась рука, крепко ухватила запястье и не собирается отпускать, хоть глаза уже и открылись.

Он поднялся. Его сильно мутило, как с похмелья. Голова чугунная. Фрагмент за фрагментом складывалась мозаика последних воспоминаний. Похлёбка, отвар зверобоя, разговор со стариком.

Куда ушёл старик?

Сказал, покормить коз.

До сих пор не вернулся, что ль? Или вернулся, но не стал будить гостя?

Прохор поёжился. Почему так зябко? Неужто печка, совсем недавно натопленная, успела так быстро остыть?

Полумрак. Прохор пошарил взглядом по стенам, отыскал белый квадратик выключателя у входа на кухню. Подошёл, щёлкнул. Раз. Другой. Третий. Свет не загорался. Наверное, тот самый случай, о котором говорил Борис Палыч: провода где-то оборвались.

Надо поговорить с хозяином, попросить разрешения остаться на ночлег.

Он открыл дверь, что вела в жилую комнату. Встал на пороге. Протёр глаза.

Запустение. Кромешное многолетнее запустение. Как будто лет десять уже не живут. Диван распотрошили мыши. Проворные мыши. Мышиные какашки повсюду – в клочьях ватного наполнителя, на полу. Обои отсырели, покрылись плесенью, отстали от стен. В верхнем углу в стене прореха, сквозь неё завывает ветер.

Грязное окно закрыто серым от пыли тюлем. Прохор отодвинул занавеску. Она рассы́палась в руке, пыльные хлопья закружились в воздухе, осели на пол.

За окном сад – запустелый, заросший паразитным клёном с неопрятными гроздьями семян-крылаток.

В комнате посветлело.

Что тут?

Комод.

Хрустя подошвами по замусоренному полу, он подошёл к взбухшему от сырости комоду. На стене висел чёрно-белый овальный портрет молодой пары. Сороковые годы, наверное.

Потянул за две пластмассовые ручки верхнего ящика. Тяжело, со скрежетом и погромыхиванием, ящик выдвинулся. Кроме вездесущего мышиного дерьма, там были катушки ниток, какие-то захватанные мятые пакеты, очки с треснутым стеклом, пожелтелые бумажки. Одна, совсем ветхая, лежала развёрнутой. Небрежно оторванный по линейке бланк. Народный комиссариат внутренних дел СССР. Отдел Актов Гражданского Состояния. Свидетельство о браке №… Гр. Горбатов Семён Артемьевич. Гр-ка Чижикова Клавдия Матвеевна. 1945 год.

Прохора встретил здесь никакой не Борис Палыч, а Семён Артемьевич. Горбатов. Которого хоронили. И который якобы читал текст по радио. Только тут, в доме, он выглядел много старше, чем в гробу, – вот Прохор его и не узнал.

Никаких выводов в голове не складывалось. Лишь жгло желание поскорей убраться из этой глуши. Он чувствовал себя мухой, увязшей в липком повидле. Барахтаешься-барахтаешься и никак не выбарахтаешься.

Нет, в этом доме оставаться нельзя. Лучше уж попытаться пробиться к трубчевской трассе – хоть и в темноте, ночью. Там, у дороги, придётся ждать автобуса до самого утра – вряд ли какая попутка остановится, в наше-то криминальное время. Но всё лучше, чем скитаться по этим гиблым краям.

Он скомкал документ, швырнул на пол, плюнул в сердцах. Пошёл обратно в кухню.

Там теперь царило такое же запустение, как и в комнате. Серость, сырость, холод. Грязь, пыль, мусор.

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

Это капало из прорехи в крыше. Капли падали в чёрную яму, что зияла в прогнившем дощатом полу. Там, внизу, под полом, видать, большая лужа скопилась.

Печь разрушена. Забыла, что такое огонь и тепло. Пол вокруг устлали битый кирпич да глиняная пыль.

Хромая табуретка. Затянутая паутиной хлебница. Деревянная настенная вешалка с обломанными крючками.

Кухонный стол. Целый. Столешница в мышиных катышках. Вилки-ложки.

Миска.

В животе болезненно заворочалось. Дед угощал рассольником. И отваром.

Миска накрыта жёлтым от времени экземпляром «Брянской правды». Восемьдесят шестой год. Как раз когда Горбатов помер.

Осторожно, одним пальцем,