Щань. Повесть - Алекс Лоренц

Бабка с внуком.

Лица стали терять форму, плавиться. Дождь их размывал, размазывал, сбивал в кашу, где плавали глаза, рты, нечищеные зубы, носы с торчащими из ноздрей волосками.

Один за другим они все присоединились к разноголосому хору, что огласил октябрьский лес ужасающими, дикими, неуместными фразами:

– ОБЪЕКТ ГОТОВ. КОД СЕМЬ ЧЕТЫРЕ ВОСЕМЬ.

Гроб, установленный на две хромые табуретки, шевельнулся. Испачканный грязью старик-мертвец сел. Рывком, словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Борода затряслась, с неё посыпались комья глины. Рот стал раскрываться и захлопываться, присоединился к хору…

– Такая была ситуация нехорошая, страшно сказать. И смех и грех. Направили к нам в крематорий, значит, практикантов со зверофака. Зелёные ещё совсем, жизни не нюхали, как грится. И вот, велели наши охламоны одному из этих сопляков деда сжигать. Нарядили, привезли, всё как полагается. Красивый дедок, статный. Аристократ потомственный. Родня собралась, настроение у всех похоронное. А охламоны наши что сделали: они мальца отправить-то отправили деда в печке жечь, а сухожилия ему не подрезали. В смысле – деду, не мальцу… По злому, так сказать, умыслу. А там, знаете, окошечко такое в печке есть. Можно заслонку приоткрыть да посмотреть, что с усопшим делается, всё ли по плану идёт. А охламоны наши этому практиканту и велели: ты, мол, через несколько минут загляни – всё ли в порядке. Он и заглянул. Как раз в это самое время сухожилия у деда стали стягиваться, скукоживаться. Малец и увидал, как старый хер на задницу садится, жестикулирует активно, рожи корчит. То ещё зрелище. В общем, пришёл парнишка в неописуемый ужас. А кто б не пришёл? У человека поопытнее да покрепче – и у того нервишки б сдали от такого, понимаешь, театрального представления. Парень – бух в обморок. Хорошо, родные усопшего этого ужаса не видали. А практикант – тот три месяца в психушке пролежал. Вот как бывает.

Прохор очнулся на мокрой, холодной земле. Рядом в грязи валялась проклятая «Вега», рассказывала ему новую дурацкую байку. Где-то он её уже слышал. Как бы не от Женьки. Да, точно. В курилке. Не слово в слово, конечно…

Странно. «Вега» всё работает и работает, даром что вся в трещинах да изоленте. Поди, промокла насквозь.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Голова раскалывалась. Он какое-то время лежал, прильнув щекой к земле, не в силах пошевелиться – будто прилип. Смотрел тупым взглядом на испачканный приёмник, на могильные холмики, фрагменты надгробий. На дождь.

Только когда прозвучал привычный уже сигнал, он сумел отклеиться от земли и подняться.

Пока лежал, проклятая сырость пробралась под одежду, поселилась там. Казалось, навсегда. Или, по крайне мере, пока он не выберется из этих гиблых мест – щанских лесов, болот, погостов.

Под ним были мох да жухлая трава. Холмик старый.

Холмик.

Всё время без сознания он пролежал на могильном холмике.

Он поднял взгляд на неряшливый, сплошь в ржавчине, металлический памятник. С него смотрело суровое бородатое лицо. Сегодня Прохор его уже видел – испачканное грязью, в которой мертвеца вываляли пьяные дураки.

Обширные залысины над лбом. Тяжёлый, давящий взгляд. Мешки под глазами.

Овальный чёрно-белый портрет, каким несть числа на старых и новых русских кладбищах. Скорбный – словно мужчина специально фотографировался для надгробного памятника.

Горбатов. Семён Артемьевич.

Родился в двадцать четвёртом, умер в восемьдесят шестом. Восемь лет назад.

Могила старая. Памятник, вон, уже скоро ржавчина совсем разъест, если родственники не спохватятся да не покрасят.

Приёмник снова ожил – разразился воплями боли, стрельбой, матерной руганью. Было похоже на звуковой отрывок фильма или спектакля о войне. Только вот не делают у нас таких фильмов и спектаклей – с такими душераздирающими криками, такой непечатной бранью. Даже сейчас, в смутные времена, – не делают.

Тем временем в голове складывались в единую мозаику события до обморока. Придурковатые алкаши, злосчастный гроб, опухший поп, две сумасшедшие старухи, плывущие восковые лица, повторение хором одной и той же лишённой смысла фразы…

Неужто не привиделось?!

Но Прохор же совсем не дурак! Не из тех он, кто не сумеет отличить горячечный бред от реальности. Да и с чего бы ему средь бела дня взяться, этому горячечному бреду-то – ещё и у человека, у которого никаких галлюцинаций сроду не было? Что прошлой ночью – не в счёт. Дождь лил, керосинка мало света давала, в башке спирт шумел…

Если только…

А не подмешал ли Берг чего в спирт? Сейчас смотрит, как Прохор мечется туда-сюда в бреду. Потешается.

Не-е-е-е-е-е-ет. Нет, братцы, нет. Такого быть не может. Тут всё настоящее, осязаемое, взаправдашнее…

Сражение в динамике не прекратилось – лишь отступило на задний план, чтобы дать слово чтецу. Это был всё тот же – который представлялся ранее Семёном Горбатовым. Услыхав грудной, грубоватый мужской голос, Прохор невольно представил себе, как мужчина с надгробной фотокарточки читает с листков бумаги, скинув очки на нос.

– … Вот что писал о внезапных майских заморозках великий русский советский писатель Михаил Михайлович Пришвин. Кхгм… «Всё обещало ночью сильный мороз. В первом часу при луне я вышел в дубовую рощу, где много маленьких птиц и первых цветов. Так и зову этот уголок страной маленьких птиц и лиловых цветов… Вскоре на западе стала заниматься заря, и свет пошёл на восток, как будто заря утренняя внизу, невидимо за чертой горизонта, взяла вечернюю и потянула к себе. Я шёл очень скоро и так согрелся, что не заметил даже, как сильный мороз схватил траву и первые цветы. Когда же прошёл заутренний час и мороз вступил во всю силу, я взял один лиловый цветок и хотел отогреть его тёплой рукой, но цветок был твёрдый и переломился в руке».

Чтец умолк.

Беспорядочная пальба и истошные крики раненых вновь выступили на передний план. Разорвалась бомба. Сотрясла землю где-то далеко в мире радиоволн. Засипел динамик, завибрировал пластмассовый корпус «Веги».

Бомба уничтожила тех, кто ещё оставался в живых и продолжал ожесточённую перестрелку. Положила всему конец.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

– Да затрахал ты своей пси-волной, полудурок! – Прохор схватил с земли «Вегу», хотел было размозжить о надгробие.

Могильный холмик дрогнул, пошёл трещинами. Что-то толкнулось снизу. Крот? Нет уж, такие крупные кроты в наших краях не водятся. Даже в чернобыльской зоне поражения-отчуждения. Даже в Щани.

Ещё толчок.

Со слякотным чавканьем холмик разверзся. Перепачканный, всклоченный, вздувшийся, коричневый от разложения Семён Горбатов выпучил глаза, обнажил гнилые зубы. Пробулькал горлом:

– ОБЪЕКТ ГОТОВ. КОД СЕМЬ ЧЕТЫРЕ ВОСЕМЬ.

Голос словно доносился из приёмника – с шорохом, треском, помехами. Только громче.

Не выпуская «Вегу» из рук, Прохор ринулся к дороге.

Лишь раз он обернулся. В этот самый миг выбравшийся из могилы Сеня в своём кургузом похоронном костюме не по размеру поскользнулся и упал глазом на пику, что венчала соседнюю оградку.

Хрустнуло.

В голове у Прохора помутилось. В груди жгло. Так жжёт, когда охватывает страх или беспросветная безысходность.

Он выбежал на скользкую дорогу, сделал несколько шагов, поскользнулся, упал. Приёмник вылетел из рук. Не подобрав его, он быстро, насколько мог по такой грязи, двинулся дальше – к деревне, – время от времени опасливо оглядываясь.

Дорога становилась всё хуже, по сапогам хлестала трава, пробившаяся сквозь утоптанный, наезженный за десятилетия грунт.

Скоро деревня… скоро деревня… два километра… всего два километра… хлюпать по грязи всего-то жалких два километра… там участковый… там помогут… там кошмар прекратится…

Хочется курить… невозможно…

Студень дождливого безвременья…

Пока он приходил в себя, вновь обретал чувство реальности, дождь перестал. Судя по всему, ненадолго. Мать-земля получила короткую передышку, чтобы окончательно не захлебнуться, а затем, отдышавшись, вновь съёжиться в холодных объятиях мороси.

Мысли всё ещё лихорадочно метались. Прохор тщетно пытался выстроить целостную картину произошедшего на старом деревенском погосте. Как так вышло, что он видел похороны Сени Горбатова, если тот помер восемь лет назад?

Что всё-таки примерещилось – похороны или старая могила?

Наверное, и то и другое.

Мёртвые не вылезают из могил. Только если случайно похоронить человека живьём, как та сумасшедшая старуха рассказывала…

А ведь раньше такое и вправду бывало. Хоронили без вскрытия, без медосвидетельствования. Фельдшер сельский, который и так-то мало что умеет, спьяну признаков жизни