Щань. Повесть - Алекс Лоренц

не обнаружил – вот тебе и готовый покойничек. Иногда прямо во время похорон очухивались. Шум, переодевание, болтанка – сознание возвращается. «Покойник» шевелит руками, ногами, вздыхает, стонет. Жуть наводит. Потом окончательно просыпается, а суеверные колхозники его уже за своего не считают. И жена может на порог не пустить. Как подменыша…

Пока он размышлял, приёмник во внутреннем кармане передавал спектакль по пьесе «Дорогая Елена Сергеевна». Циничные старшеклассники спорили с принципиальной, наивной учительницей. Та упорствовала – никак не хотела предавать и продавать свои идеалы…

Приёмник?!

Но Прохор ведь уронил его там, у кладбища, когда улепётывал от бородатого. Выходит, не было этого ничего?

Он остановился, запустил руку во внутренний карман, вынул приёмник – чистенький, словно и не падал в грязь.

Елена Сергеевна…

Когда же эта чёртова деревня… как её? Что там у нас ближайшее на карте?

Наваждение возвращалось. Вновь захлёстывало, словно волна взбаламученной морской воды с водорослями и мусором. Только волна та была не морская. Она была соткана из дождевых струй, у которых свой, особый запах. Она была соткана из плотной сырости, прелых листьев, гнилой яблочной падалицы, бархатистого мха – вечнозелёного, всегда готового принять твои останки в свои шёлковые объятия.

Изо всех сил сопротивляясь, он уселся на старую, заросшую травой кочку у дороги. Муравьиная куча. Размякший от воды бугорок просел под весом. Прохор стащил с плеч рюкзак, достал отсыревшую карту, развернул.

– А, точно… Михайловка.

Он ведь знал, что Михайловка. Знал. Только вспомнить почему-то никак не мог.

Судя по карте, он сейчас должен находиться как раз между Михайловкой и её погостом. Одним из трёх. Другие два – по другую сторону деревеньки.

Он огляделся. По правую руку тянулась линия электропередачи – полусгнившие деревянные столбы с сильно провисшими проводами. Раз есть линия, то и населённый пункт должен быть неподалёку. ЛЭП всегда ведут в населённый пункт – тут не ошибёшься.

Пока он сворачивал непослушную карту, она разошлась надвое по линии сгиба. А Прохор заметил метрах в ста на дороге – там, откуда пришёл – фигурку.

Ребёнок.

Поднялся с муравьиной кучи, всмотрелся.

Мальчишка. Совсем кроха. Одет во всё чёрное. Лица не разглядеть.

До чего же похож на…

Нет, вот уж чего ТОЧНО быть не может!

Что ребёнок делает один на этой грязной дороге? Он из Михайловки? Зачем ушёл в поля? Заблудился?

Мальчик поднял руку. Выпрямил над головой. Помахал ладонью…

…папе?!

Егорушка?!

Егорушка всегда махал ручкой. Вот так – как сейчас. Вытянет над головой и машет одной кистью. Каждый раз, когда Прохор забирал его из садика. В дневные смены он возвращался с работы раньше других родителей, забирал сынишку прямо с вечерней прогулки. Сквозь забор из прутьев Егорушка видел отца издалека – стоило тому лишь показаться.

Сынок… как… зачем ты здесь… в этой уродливой одежде… в похоронной одежде!

Скользя по грязи, он бросился к мальчику. Расстояние между ними быстро сокращалось. И с каждым шагом по коричневой кисельной ленте он всё больше сомневался.

Кажется, не такой уж маленький этот мальчик. Лет восемь… нет, даже десять. Черты лица становились всё меньше похожи на Егорушкины. Да и тело тоже. Какое-то совсем нескладное. Как у бракованного экспоната выставки восковых фигур.

Прохор остановился на полпути.

Нет, то был точно не Егорушка. То был маленький полудурок, что расхаживал по окрестностям со своей безумной бабкой.

Теперь Прохор отчётливо разглядел безжизненную улыбку кретина, широко раскрытые пустые глаза. Подонок стоял каменным истуканом – если не считать кисти поднятой руки. Она словно жила своей жизнью. Всё дёргалась, дёргалась в кукольном приветствии.

А вон и бабка. Стоит поодаль у дерева.

Сошла с места, идёт сюда.

А за ней Сеня Горбатов. Шатается из стороны в сторону, как медведь. Ноги колесом, враскоряку. Колени словно бы и не сгибаются вовсе. На месте одного глаза – серая клякса.

Малый опустил руку. Приманка сработала.

Почти.

Прохор развернулся и пошёл дальше на юг, часто оглядываясь. Троица плелась следом, но почему-то держалась на расстоянии. Не отставали, но и не догоняли.

Чего они хотят?

От желания затянуться сигареткой трясло.

Подростки спорили с Еленой Сергеевной о принципах. Актёры надрывались до хрипоты. Казалось, сцену крутили уже по третьему кругу, только исполнители ролей всё зверели, всё больше срывались на визг – вот-вот примутся колошматить друг друга подручными предметами.

Слушать почти невозможно. Прохор то крутит туда-сюда колёсико громкости, то пытается настроить приёмник на другую волну – какую угодно, лишь бы другую. На миг трансляция «Елены Сергеевны» прерывается, но тут же возобновляется. Оба колёсика не работают.

Он хочет выбросить чёртову «Вегу», но рука стала неподатливой, словно камень. Отвердела.

Это запись? Или прямая трансляция? Они там с ума посходили?

Елена Сергеевна, которая по задумке автора должна быть строга, скромна и сдержанна, вопит как умалишённая.

И Прохор знает голос этой чёртовой истерички. Знает лучше, чем свой собственный.

– Таня? – произносит он вслух.

Радиоспектакль обрывается на полуслове. Они дышат. Там, в динамике. Шумно сопят после ссоры.

Прислушиваются. Ждут.

Не останавливаясь, Прохор оглядывается. Троица – дед, бабка, внук – больше его не преследует. Остановились вдалеке на дороге.

– Таня, это ты… там?

Он не верит собственным ушам, не узнаёт своего голоса. Не верит, что это он произносит. Неужто ты настолько обезумел, что разговариваешь с радиоприёмником?!

– Я, – краткий ответ.

– Ты врёшь.

– Не вру.

– Докажи.

– Егорушка.

– Как он? – спрашивает Прохор, проглатывая слюну.

– Если бы ты не поехал на свою блядскую рыбалку, не пришлось бы спрашивать.

– Я больше… – Он запнулся.

– Что ты больше? – Голос с каждым словом становится резче, сварливее. Пружина сжимается.

– Ты постоянно…

– ЧТО Я ПОСТОЯННО?!

– Кричишь! – Он вот-вот заплачет. – Упрекаешь! С тобой стало невозможно жить!

– Так в чём же дело? Не живи.

– У нас общий сын.

– Это поправимо.

На заднем фоне остальные «актёры» злобно зашушукались. Щёлкнули большие швейные ножницы. Прохор узнал звук. Когда закончился декретный отпуск, Таня не вернулась на работу в школу – зарплату слишком часто и подолгу задерживали. Зато у неё была швейная машинка. Иногда поступали заказы на пошив платьев, шапок. Порой она приходила в бешенство во время шитья или кройки. Ни с того ни с сего. Стоило Прохору хоть слово сказать поперёк, она кричала, размахивала этими самыми ножницами. Лезвия клацали, свистели в воздухе.

Вот так. Как сейчас.

Щёлк.

Щёлк-щёлк.

А вдруг она навредит ребёнку?!

– Таня, постой! Не надо! – взмолился Прохор.

– Что не надо? – подначивала она.

– Не надо… не делай…

– Не делать чего?

Не убивай Егорушку? Нет, Прохор так не скажет. А вдруг она и не думает убивать, а он распалит решимость?

Надо заговорить ей зубы, увести разговор в другое русло.

– Кто там с тобой?

– А твоё какое собачье дело?

– …

– Трахаюсь напропалую с мужиками! Прямо на глазах у твоего сына, больного выблядка! Вы оба мне жизнь испоганили! Ты и он! Две мрази – большая и маленькая! Пока тебя нет, буду пить и трахаться!

Динамик взорвался какофонией улюлюкающих, гогочущих голосов. Прохор опустился на колени в грязь, выпачкал свободную ладонь. Схватился за голову, чтобы закрыть уши. Но приёмник не выпал из руки, прижался динамиком к левому уху.

Приклеился. Надтреснутый гогот пьянчуг, лихой посвист, звонкие шлепки по влажным голым задницам – вихрем ворвались в мозг, без боя завоёвывая клетку за клеткой. Какофония разлилась по телу. И среди чужих, страшных голосов Прохор услышал едва различимое, кристально чистое детское: «Папа, спаси!»

Только тогда он сумел оторвать от уха проклятый приёмник.

– Не тронь ребёнка, ты! – Зубы скрипят. В грязь тянется нить вязкой слюны.

Вакханалия стихла.

– Одно условие.

– Говори.

– Ты кое-что должен сделать.

– Что?! Что?! Говори уже!

– Сам знаешь.

– Почему?! Почему я должен?! Почему я должен отвечать за всё?!

– Потому что ты МУЖИК!

Сборище дружно прыснуло со смеху.

Она кривлялась. Юродствовала. Её такую Прохор ненавидел и боялся больше всего.

Какофония стала бледнеть. Исчезать за стеной нарастающих помех.

Три щелчка.

Нет, не ножницы. Какое-то радиооборудование.

– Внимание, внимание! Срочное сообщение! Двадцать третьего июля пионерский отряд номер семь лагеря «Берёзовый» под Красным Рогом во главе с вожатым отбыл в поход к братской могиле у хутора Щань Почепского района и до сих пор не вернулся в лагерь. Никаких вестей о пропавших пионерах и вожатом нет до сих пор. Местные жители из деревни Милечь и колхоза «Седьмая годовщина памяти Ленина» ничего не знают о местонахождении пропавших. Если слушателям что-либо известно, просим немедленно сообщить участковому, в ближайший пункт милиции, сельсовет или райисполком…

Вещала гнусавая тётка. Прохор помнил и этот голос, и это срочное сообщение. Слышал в детстве из дедова приёмника. Запомнилось. Не то потому, что дети пропали без вести, не то из-за кукольного тёткиного голоса.

Почему оно звучит сейчас, столько лет спустя?

– Повторяю: если слушателям