Щань. Повесть - Алекс Лоренц

покамест посиди, мне козам корм задать надоть. Задам – вернусь.

Уже когда старик переступал порог, Прохор обратился:

– Борис Палыч.

– Ну? – Тот остановился, но не обернулся.

– У вас папироски не найдётся?

– Не.

Дверь захлопнулась.

Как быть дальше? Пытаться пробиться к трубчевской трассе ночью – ни зги будет не видать. Напроситься к старику на ночлег? А вдруг откажет?

– Да не откажет, – сказал Прохор вслух. – Никуда не денется. Не выгонять же человека в лес, в дождь на ночь глядя.

Только теперь он почувствовал, как сильно устал. Клонило в сон. В тепле изнурённое холодом и дорогой тело разомлело, налилось свинцовой тяжестью. А тут, вон, как раз раскладушка у самой печки стоит. Надо прикорнуть на чуток, пока дед своих коз кормит.

Он поднялся со скрипучего стула. Доплёлся до печки, опустился на раскладушку. Даже сапог не снял.

Глаза закрылись.

Раньше, пока не нагрянула беда, ему бы даже в голову не пришло, что женщина – мать! – может в одночасье утратить первородный инстинкт, разлюбить своё чадо. С Таней он узнал: такое возможно.

Чего она вообще хотела от брака? Ребёнка – само собой. Каждая женщина хочет родить и вырастить ребёнка – хотя бы одного. Ну, наверное, так. А чего ещё Таня хотела? Она ведь знала, что выходит замуж не за принца на белом коне, а за медработника морга. Знала, что Прохор честный, совестливый. Что даже в тяжёлое, голодное время не сковырнёт обручальное кольцо с пальца неопознанного покойника.

ЭТО сидело в ней задолго до того, как Егорушка заболел. Оно уже было в ней, внутри. Спало крепким сном. Пока не разбудили…

– Без воды нет жизни. Ни одна ипостась этой величественной стихии не оставляет равнодушным сердце поэта. Ни единая – будь то журчащий ручей, студёный колодец или…

…

…

…

– ДОЖДЬ.

…

…

…

– ХОЛОДНЫЙ ОКТЯБРЬСКИЙ ДОЖДЬ.

…

…

…

– В дождь мы остаёмся наедине с той осенью, что снаружи, и с той, что внутри. Как когда-то Константин Георгиевич Паустовский – «Наедине с осенью». А в стихах гения нашего славного края, Алексея Константиновича Толстого, дождь стал полноценным лирическим героем. Вот, послушайте!

Дождь бьёт, барабаня, по крыше,Хрустальные люстры дрожат,За шкапом проворные мышиВ бумажных обоях шумят…И дом навсегда запустеет,Заглохнут ступени травой…И думать об этом так грустноСреди непогоды ночной!..

Грусть. Щань.

Всему виной дождь. Даже не дождь – вода. Текучая дрянь даёт жизнь, а взамен делает всё что хочет. Манипулирует. Старит. Убивает – медленно или быстро. Чёрт его знает, что там, среди простеньких молекул. Не просто ж так от воды порой такая мерзкая вонь.

шумит непогода

От этой пакости все беды. Онкология, сумасшествия, самоубийства, алкоголизм, наркомания.

чернеющий сад

Не просто ж так поползли в конце семидесятых слухи, будто комитетчики приходят ночами на водоканал и бросают в воду какую-то отраву…

дождь бьёт

Впрочем, нет. Это всё, конечно, домыслы. Досужие байки. Все эти эксперименты над людьми, пси-волны и прочее дерьмо. Нет, нет и ещё раз нет! Это сама вода слегка меняет свою структуру, чтобы вредить. Именно так!

дождь БЬЁТ

Дождь… А ведь Чернобыль недалеко. Рукой подать. Представьте себе, ЧТО приносят оттуда дождевые облака. Из-за воды Оно теперь повсюду – в листьях деревьев, в грибах… в самой земле.

проворные мыши

Думаете, в одной радиации дело? Нетушки, братцы, дудки. Тут посерьёзней делишки, чем вам кажется…

А ещё вода и без всякого изменения структуры способна убить. Вот просто так. Помнишь, мама твоя тебе в детстве говорила: утонуть можно не только в речке, но и в ложке воды. Это что же получается? Вода забирается в самые потаённые выемки, чтоб лишить твои лёгкие воздуха. Чтобы ты задохнулся. Если вовремя не откашляться, убьёт. Смертоубийством, выходит, занимается, водичка-то.

хозяин умрёт

Умрёт-умрёт. Уже умер.

заглохнут ступени

И ступени заглохли травой. Провалились. Нет больше крыльца. И дом этот заброшен. И съел ты не похлёбку с солёными огурцами, а ч-ч-чёрт его знает что.

Дождь тебя растворит. Растворит непременно. Он сильнее. Особенно здесь.

Егорушка…

Он вспомнил, когда в ней поселилось ЭТО. Нет, не так. Он не вспомнил, а всегда знал. Там, на родничке. Страна ещё не распалась. Они как раз переехали в другой, почти незнакомый микрорайон. Отправились как-то весной осматривать окрестности. Кто-то им сказал, что поблизости есть красивый овраг. Они купили с рук бутылку домашнего сливового вина (еще действовал сухой закон), взяли какую-то закуску, покрывало.

В городе стояла майская духота, а в овраге том было свежо, приятно. Деревья по-матерински укутали место листвой, берегли его с незапамятных времён.

Там бил родник. Вкрадчиво шумел, едва слышный издали. Весёлая, но осторожная струйка из отвесного овражного склона. Кристально чистая вода падала в естественное углубление среди камней. Солнечные блики беспечно играли на поверхности, гонялись друг за дружкой, прятались, появлялись вновь.

Они устроились там, у родничка, на чистой полянке, окружённой крупными, мясистыми лопухами.

Увидев родник, она утратила дар речи. Смотрела на него с таким восторгом, будто узрела того самого прекрасного принца из девичьей сказки, что услышала от матери на ночь, когда сама ещё не знала букв.

Они сидели на полянке, и пили кислое вино, и дышали воздухом с запахом зелени и студёной воды. А она всё смотрела и смотрела на родник, словно заворожённая. И речь её была невнятна, а держалась она отстранённо.

А потом, когда они всё выпили, у неё разболелась голова. Она пошла к роднику умыться. Подставила под журчащую струю сложенные лодочкой ладони. Дождалась, пока вода нальётся. Плеснула себе в лицо, прижала к лицу ладони. И стояла так долго-долго, пока он её не окликнул.

В тот вечер по дороге домой он впервые увидел то выражение на её лице. Чуть скривившиеся губы, помутнённые глаза, немного сдвинутые брови. Казалось бы, изменения незначительны, но они делали её другим человеком.

Чужим.

Холодным.

Неприятным.

Это выражение появлялось на её лице всё чаще – и оно пугало. Холодная ярость глядела остриями из тьмы зрачков. Он всё ждал, когда же эта ярость хлынет наружу. Когда?

Однажды он проснулся ночью. В незашторенное окно лился золотистый свет полной луны с чистого, безоблачного, усеянного звёздами небосвода.

Он без труда рассмотрел лицо. Она не шевелилась, даже не дышала. Кожа мертвенного-синего оттенка. Широко распахнутые глаза остекленели. Плотно сомкнутые губы изогнуты в пароксизме звериной злобы.

Он лежал и смотрел на кошмарную маску, сам не в силах пошевелиться. Думал: если она умерла, то хорошо. Казалось, её смерть – далеко не худшее, что может произойти этой ночью в ярком лунном свете.

Рот стал медленно раскрываться и в конце концов открылся так широко, что хрустнули хрящи. Ни языка, ни зубов не видно – сплошная чернота…

– А теперь наша постоянная рубрика «Письма слушателей». Пишет Кукуева Федосья Парфёновна из посёлка Переторги Выгоничского района. Зачитываю. «А вот у нас было как-то. Жила, значить, бабка Нюрка у нас. В Переторгах несколько домиков квартирных двухэтажных – вот в таком она и жила. Дети да внуки в том же подъезде. Дружная была семья, все друг к дружке в гости ходили.

Бабке Нюрке, как щас помню, восемьдесят два года стукнуло. Старушка живчик была. И на рынок, и в огород, и за внучатами приглядеть, и к сестре в Погарский район смотаться, и в лес по грибы.

Собственно, про лес я и рассказываю. Была то осень, середина или конец октября. Но было ищо тёплушко, хорошо, хоть дождички и моросили. Грибов в лесу – видимо-невидимо. А мы-то в лес по грибы куда обычно ходим? Правильно, ближе к Никольску.

Никольск – это на левом берегу Десны. Те места зачем-то к Выгоничскому району когдай-то пришпандорили. Весь район на правом берегу, а етот кусок на левом. Всего-то деревень раз-два и обчёлся: Хутор-Бор, Усовье, Залядка, Михайловский, Малиновка да етот самый Никольск. Раньше ищо Казачий был. Одно кладбище от него осталось. Места, я вам скажу, гиблые, братцы вы мои. Леса-леса-леса кругом. Болота. Зьвери дикие. Лоси, кабаны. По зиме дороги заметает, так что лучше туды и совсем не суваться. Живым не выйдешь – на́йдуть твой хладный труп по весне. Если останётся от него что…

Там ищо, говорять, в Залядке ведьмы раньше жили. Сейчас-то деревня почти пустая стои́ть. Дробышевы их фамилия, ведьм-то. Ведьма – она как: можеть и колесом обернуться, и кабаном, и гусём, и ищо бог знаить кем. Пелену на глаза напу́стить, голову́ заду́рить – вот ты и заплутал. Тута токо молитва поможеть. И то не всегда. У нас-то в Бога верить не положено нонче. А кто не верить, тому и молитва не помогаить. Вера