Щань. Повесть - Алекс Лоренц

у нашей тутошней чарусы своя такая маленькая особенность была. Не было у ней постоянного места. Непонятно? Щас растолкую. Вот, допустим, видишь во-о-о-о-он тот холм, где кладбище деревенское? Видишь. Холм ентот тута с незапамятных времён, братец ты мой золотой. А Злая Чаруса – она то тут, то там. Нонче пошёл в глубь леса, увидал, завтра туда ж приходишь – её тама ужо и нету.

Живёт в Злой Чарусе нечисть болотная. Шибко они охочи до людишек – ду́ши да тела́ воруют. А могут детёнка себе забрать, а взад прислать подменыша. И будет он тута кровушку людскую пить. И пока не напьётся вволю, восвояси не уйдёт.

Спрашиваешь, милай, можно ль ентова подменыша от человека различить? Можно, чего ж нельзя-то. Не говорить он. Зубы у няво шибко остраи, да язык раздвоённай, как у змеюки. Вот подменыш рта и не раскрываеть лишний раз – только чтоб кровушки людской попить.

И с Илюшей, Наталкиным сыном, случилось. Вернулся Илюша с лесу какой-то не такой. Чудной. Лицо синее, как у мертвяка, а разговаривать не разговариваеть. Уж мамка его как только ни упрашивала хоть единым словечком обмолвиться – нет, молчить. Она его, значить, к бабке отвела, в Ивановку. Бабка Ефросинья, была у нас такая. Знахарка. Кто к ней с добром да с гостинцем, тому и она добро делала.

Привела, значится, Наталка, своего сынка к ней – чтоб посмотрела, заговор какой, мож, прочитала, порчу сняла. Бабка дверь только отворила – глядь, в лице поменялась. Как словно чудище какое увидала. Перкрестилась и давай молитву читать. Илюша-то от мамки вырвался и сразу дёру. Только пятки засверкали. А бабка Ефросинья-то Наталку матом пообложила да не пустила даж на порог.

На следующее утро Наталку мёртвую нашли, с разодранным горлом, как словно волк какой лютай задрал. А Илюши и след простыл. Никто его больше не видал. Во как бываеть!

А Злая Чаруса так до сих-то пор тута у нас и есть. Люди пропадають. Нет-нет да и пропадёть хто с деревни. Но не так много, как раньше. Раньше люди верили, а теперь всё нипочём».

Это было письмо от Довгополова Ивана Ильича из деревни Антоновки Брянского района. А мы тем временем… кхгм…

Помехи. Истошный женский крик. Молитвенный шепот.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

За ним давно не гнались – с тех пор, как он оставил дорогу и углубился в лес. Видать, боятся эти манекены к военным соваться. Он не знал, сколько километров и часов прошагал. Знал лишь, что шёл долго. Всегда вдоль противопожарного рва – других ориентиров не было.

Вечер всё никак не наступал. Жиденькие предвечерние осенние сумерки. По небу так и бежали грязные обрывки туч.

Как раз когда он после короткого привала поднимался на ноги, чтобы отправиться дальше, впереди послышался треск ломаемых сучьев.

Военные! Точно они! Патруль!

А вдруг нет?

Он спрятался за толстым стволом старого дуба. Выглянул, чтобы видеть просеку-траншею с той стороны, откуда донёсся звук.

Из плотных зарослей осинника выбрался…

Женька.

Угодил ногой в лужу, расплескал стылую воду с жёлтыми листьями. Что-то пробормотал одними губами. Пошатываясь от усталости, двинулся туда же, куда нужно было Прохору, – где предположительно находился военный объект.

На спине потрёпанный походный рюкзак. Странные дела. Выходит, когда Прохор во второй раз покинул Щань, приятель нашёл дорогу к дому, забрал свои вещи, а затем, судя по всему, проделал тот же путь – попытался добраться до Соснового Болота, не сумел пробиться сквозь хляби, отправился в противоположную сторону – туда, где можно было худо-бедно пройти.

– Женька-а-а-а-а-а! – Прохор выскочил из-за дерева, кинулся следом за приятелем. Тот брёл по хлюпающей колее. Как будто не слышал. Даже не дрогнул.

– ЖЕНЯ-Я-Я-Я-Я-Я! – закричал Прохор, надрывая голос.

Он бежал следом, расплёскивая воду и грязь, но не приближался ни на сантиметр. Расстояние не сокращалось, хотя Прохор нёсся со всех ног, а Берг еле плёлся. В отчаянии перестав смотреть под ноги, Прохор споткнулся о корягу, полетел на землю – зарылся локтями в месиво из листьев и грязи. Из кармана вывалился приёмник.

Перепачканная «Вега-341» взорвалась кошмарной какофонией – слишком громкой, слишком пронзительной для такого слабого динамика. Треск, свист, постук, нечленораздельные вопли.

Стихло.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

Бесстрастный мужской голос – чище, звонче. Источник радиоволн стал ближе? Но почему расстояние до Женьки не сокращается? Это какой-то эксперимент военных с пространством-временем?

Спина приятеля маячила впереди – не удалялась и не приближалась. А деревья, кустарники и земля под ногами двигались, словно диковинная беговая дорожка из американских фильмов про богачей.

Пачкая ладони стылой грязью, Прохор поднялся на ноги, двинулся дальше. Рука сама ухватила трещащий приёмник.

– Итак, дорогие радиослушатели, у нас в гостях, напоминаю, Антонина Владимировна Свищёва, заведующая районным родильным домом. Антонина Владимировна, а у вас говорящая фамилия?

– Нет. С чего вы решили? – визгливый, дребезжащий женский голос.

– Ну, свищ – это ведь что-то связанное с родами? Если я не ошибаюсь, конечно. Кхгм… Ведь халатная выдача детей не тем родителям – не единственная проблема в нашей советской системе роддомов, верно?

– Да-да, вы правы, но лишь отчасти.

– Поясните. Кхгм…

– Ну, вот смотрите. Вы говорите, свищ связан с родами. Изначально не совсем так. Вообще, свищ – это фистула, трубка. Но со временем так стали называть патологию. Знаете, как у нас бывает – иногда после родов всё это дело распидорасит хорошенечко, и надо его как следует зашить. А акушер у нас запойный. Бывает, квасит ударно накануне, а потом на сутки работать. Руки дрожат, злой как собака. Заштопает сикось-накось – вот тебе и свищ ректовагинальный. Роженица чувствует, что-то не то. А потом она какать начинает через вагинку – вот тогда и бегит жаловаться. Приходится перештопывать. Матерщина от акушера трехэтажная…

– И как потом жить? Выживают? Не смертельно?

– Как видите, ничего, нормально. Жива-здорова хожу.

– Спасибо, Антонина Владимировна, за увлекательную лекцию. Это была Антонина Владимировна Свищёва, заведующая районным родильным домом. Повелительница ректовагинальных свищей. Кхгм… До свидания. Давай-давай, иди уже со своими свищами! Свищ ходячий… Ой, смотрите, она ещё и гноится!

Хлюп-п-п-п-п.

– А теперь, дорогие товарищи, у нас по плану культурная самодеятельность. Орменский женский народный хор с песней про ворона.

Фальшиво, низко грянула гармонь. Звук чуть жёваный, словно из барахлящего кассетного магнитофона. Тягучий проигрыш припечатывает, словно расхлябанный молот по неровной поверхности наковальни.

Вступает хор старушечьих голосов.

Какы на горке, на пырекырасе,на пырекырасе, люли, на пырекрасе.Тамы стэялэ, ой, бела бирёза,бела бирёза, люли, бела бирёза.

Потемнело. Зарокотал по лесу ветер – хитрый, злой. Скоро налетит шквалами.

На берёзе чёрнынаи ворыны,чёрынаи ворэны, люле, чёрынаи ворэн.А мима ехал князь Григорий,князь Григорий, люле, князь Григорий.

Звук стал ещё жёванее. К старухам присоединились голоса потоньше – детские.

А хателы ворэна, ой, падстрелити,падстрелити, люле, падстрелити.Ни стриляй миня, ой, князь Григорий,ой, как я табе пригажуся.

Человеческая фигура впереди дрогнула, расплылась в бесформенное пятно, вернулась в прежние границы, вновь расплылась. Женьку сопровождал вихрь мятых, мокрых листьев.

Я ши табе пригажуся,ой, как я табе пригажуся.Я ши табе пригажуся,ой, как буду сидеть сильная, вольнай.

Голоса становились карикатурнее, кукольнее – страшнее. Ветер, крепчая, завыл в такт. Зазвенела безумным колоколом сырая земля. Трещали мучительно сучья и стволы.

Будешь прасить перявозу,перявозу, люле, перявозу.Я ши тибе, ой, перевязу,а я каня твайго перевяду.Каня твайго я перевяду,а сидельца тваё перякину.Сидельце тваё перякину,тебя моладыца ниспакину.[1]

Нагретым дёгтем вязкое пение тянулось отовсюду, со всех сторон – справа, слева, спереди, сзади, снизу, сверху. У Прохора закружилась голова.

Громче. Всё новые и новые рты становились частью тысячеротого чудовища, исполина.

Прохор стал различать фигуры за деревьями по сторонам колеи. Старухи в траурных чёрных кружевах. Дородные деревенские бабы. Пионеры в шортах, красных галстуках. Старики с всклоченными бородами.

Только люди это всё не живые.

Да и люди ли?

Выпученные, остекленелые глаза. Синюшная кожа.

И чёрные рты. Чёрные, как стоячая вода в лесном омуте. Чёрные, как нутро душегуба. Чёрные, как вечное ничто.

Гармонь взвизгнула, захлебнулась. Огласила лес отрывистыми всхлипами, словно в лихоманке. И хор затянул задом наперёд:

уникапсин ацыдалом абьэтьуникарьэпь ойавт ацльэдьисьуникарьэпь ойавт ацльэдьись аудавьэрьэпь ай огйавт айнакудавьэрьэпь огйавт айнак ай аузавьэрьэпь йо эбьить иш айузоварьэпь эльуль узоварьэпьузоварьэпь тисьарп шедуб

Надтреснутый колокол земли медно ревел. Вездесущая дрожь передавалась в ноги, болью отзывалась во всём теле.