Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

– Что, хорошие новости? – спросил Хартман.

Наручники въелись ему в руки, он сидел скрючившись, но признавать своего поражения все же не собирался.

– Новости не просто хорошие, а замечательные! Они схватили Радока в Винер-Нейштадте. Служба СС уже везет его сюда. Осталось всего несколько часов, и мы расставим все точки над i. Я думаю, твой друг Радок просветит нас насчет того, где находится сейчас твоя пропавшая подружка. Так что в твоих же интересах не лгать мне больше.

Вот теперь Хартман осел в кресле. Казалось, ему уже ничего не поможет. Единственное, на что он еще надеялся после возвращения эсэсовцев из отеля «Парадиз», так это на то, что Краль обратится к нему за помощью в поимке инспектора Радока. Невзирая на все недоверие, которое питал к нему оберштурмбаннфюрер. Но теперь рухнула и эта последняя надежда.

– Я вижу, что это окончательно подкосило тебя и ты понял наконец, что положение твое безнадежно. А знаешь, мне почти жаль тебя. Такие люди, как мы с тобой, не должны допускать, чтобы различные буржуазные эмоции – скажем, та же любовь – становились на их пути. Признаюсь, однако, что я испытываю чувство привязанности к своей маман, что сходно в какой-то мере с этими дешевыми эмоциями. Во всем остальном же я безгрешен. Мне известно, что ты вменил себе в обязанность выявлять мои слабые места, так же, как я – твои. И если ты вел свое расследование умело, то для тебя не секрет, что в чем в чем, а уж в излишней эмоциональности меня не упрекнешь. Единственное, что позволяю я в этом плане, – это заботиться о моей родительнице. Ну да ты и сам пронюхал это. Надоедливая же она родительница, замечу я, – моя мать! Как видишь, у меня нет от тебя тайн.

Хартману вдруг захотелось, чтобы все это скорее закончилось. Тело болело, душа была пуста. Его предали. Никто его не понимал, и он остался совсем один. Его охватила жалость к самому себе – чувство, которому он не позволял овладевать собой с тех пор, как его мать привела в дом гостя как раз в день его рождения. Она забыла, что обещала устроить ему маленький праздник после работы. И даже на следующее утро его жалобное лицо не возымело на нее никакого действия. Безразличие – вот был ее подарок к его десятилетию. И он поклялся, что никогда в жизни не допустит больше, чтобы жалость к себе одерживала над ним верх. Не станет поддаваться этим бессмысленным эмоциям.

И вдруг теперь, в последние моменты своей жизни, он снова ощутил горечь. Подходящая преамбула к смерти!

– Да, мне почти жаль тебя, – продолжил Краль. – Ты был неплохим оперативным работником. Пожалуй, лучшим из тех, кто был у меня. Вот почему я сквозь пальцы смотрел на твои маленькие грешки. Но ты повернул против меня. Обманул меня. И тем накликал на себя беду. Когда пастушечья собака начинает грызть скотину, ее убивают. Я уверен, что ты понимаешь логику этого. В конце концов, ты же сам убрал достаточно много людей, которые отведали метафорических барашков – тех, кто выступал против рейха или нарушал святость порядка.

«Неужто я и в самом деле занимался этим? – удивился Хартман. – Уничтожал бешеных собак? Например, таких олухов, как те, в Клагенфурте? И, взорвав их так, что они разлетелись на мелкие кусочки, я защищал святость порядка?»

Еще со времен кадетской школы в Бернау главным в его жизни стала служба, потому что она была неотъемлема от порядка, какого он не видал в своей личной жизни.

Да, Краль прав, решил Хартман. Если отбросить напыщенные фразы, то он верно говорил о долге и порядке. Все это более свято, чем жизнь одного человека.

– Согласен с вами, – признал неохотно Хартман.

Он произнес это, потому что просто надо было что-то сказать. Лейтенант не чувствовал угрызений совести, не ощущал искреннего раскаяния и не собирался исповедоваться в своих грехах. Он лишь констатировал факт.

– Я в этом и не сомневался. Уверен, что ты осознал свою ошибку и готов заплатить за нее. Вот это-то и вызывает к тебе некоторую жалость с моей стороны. Ты должен понимать меня. Ты попался на этих эмоциях. Поддался этой гнусной еврейке, которая тебя же потом и бросила. Я готов поверить в то, что она обманула тебя, удрав из отеля. Для этого достаточно было посмотреть на твое лицо, когда адъютант вернулся ни с чем. Ты не очень хороший актер. И не сумел скрыть горечь потери. Ты осознал всю нелепость, всю абсурдность того, что произошло с тобою.

Закончив на этом обвинительную речь, Краль в ожидании прибытия Радока в сопровождении эсэсовцев и Бертольда углубился в чтение ночных рапортов венского отделения. Хартман, предоставленный своим мыслям, задремал, сидя на стуле. Однако вскоре его разбудил громкий шум, и он так и не понял, удалось ли ему заснуть, или нет.

В дверь стучали, из-за нее доносились протестующие вопли. Голос был знаком. Хартман окончательно проснулся, и у него снова появилась надежда. И подал ее этот голос. Возмущался вовсе не тот человек, которого они ждали.

Но Краль ничего не заподозрил. Подняв голову от бумаг, он крикнул с довольной ухмылкой:

– Войдите!

Дверь распахнулась. В проеме показались эсэсовцы в черной униформе, послышалось шарканье ног и раздался рев – оглушительный и требовательный:

– Отпустите меня, выродки! Сейчас вы сами увидите, что ошиблись!

Один из эсэсовцев, с толстой верхней губой, выступил вперед.

– Сержант Обермайер, господин подполковник! Мы доставили арестованного. – Он отсалютовал фашистским приветствием и щелкнул каблуками.

В комнату, с двумя солдатами по бокам, влетел Бертольд, облаченный в форму рядового вермахта.

– Краль, ради бога, скажите этим олухам, кто я такой!

Из его носа лила кровь, голос у него был как у сильно простуженного человека.

Сержант СС бросил ироничный взгляд в сторону Краля.

– Он болтал нам то же самое всю дорогу до Вены.

Краль безмолвно откинулся на спинку кресла. Он хватал воздух ртом, безуспешно силясь что-то сказать.

– Утверждал, – продолжал сержант, – будто он из гестапо и что это вы послали его на этот поезд.

Один из эсэсовцев фыркнул от сдавленного смеха.

– Это так и есть, ты, идиот! – заорал Бертольд.

– Молчать! – взвизгнул Краль, вновь обретя голос и оглашая пронзительным воплем отделанный деревянными панелями кабинет.

Хартман встрепенулся, почувствовав, как уже было сказано выше, что еще не все его шансы потеряны. Вспыхнул маленький лучик надежды, что-то зашевелилось у него в груди. Он