Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

позволить себе передышку. За тобой нужно бегать, потому что, если я стану тебя ждать, это может продлиться до тех пор, пока не стану старой и безобразной. А у меня, знаешь ли, осталось не так много времени до старости.

Ричарди не привык к словесным баталиям такого рода и явно пребывал в затруднении.

— Мне кажется, это не причина для того, чтобы ты пришла сюда, в управление. Совсем неподходящее место для дамы. У нас здесь преступники и полицейские, и я не знаю, кто из них хуже. И мне кажется, что у тебя еще много времени до того, как ты станешь урод… я хотел сказать, старой.

Ливия широко раскрыла глаза и поднесла руку к горлу, притворяясь удивленной и потрясенной.

— Что я слышу? Неужели комиссар Ричарди, наименее галантный мужчина Южной Италии, произнес почти комплимент? Это невозможно! Я, конечно, еще не проснулась и вижу сон.

Ричарди покачал головой и против воли улыбнулся.

— Ладно. Ты же всегда все делаешь по-своему. Кстати, о том вечере: ты не можешь сказать, что я тебя не предупреждал. Я говорил, что иметь дело с таким, как я, иногда бывает опасно. Во всяком случае, это были только четыре парня с горячей головой, которые…

Ливия остановила его, накрыв своей ладонью его руку. Горячее прикосновение этой руки вовсе не было неприятно Ричарди.

— Ты ничего не должен мне говорить, — возразила она. — Я взрослая женщина и сама выбираю, что хочу делать, а что нет. И не думай, что там, где я живу, дела обстоят иначе. В наше время преступники создают других преступников и даже выбирают себе знамя. Ты не должен тревожиться из-за меня. Это я тревожусь за тебя. Если хочешь, я могу позвонить в Рим и поговорить с… знаешь, я знакома с очень влиятельными людьми. Я могу сделать так, что никто не будет тебе мешать ни сейчас, ни когда-либо еще. Тебе достаточно только сказать мне.

— Даже не думай об этом, — решительно ответил Ричарди. — Я могу позаботиться о себе. Я уже принял меры, и больше ничего не случится.

Ливия успокоилась и вздохнула с облегчением.

— Раз так, мне остается только позаботиться о твоем желудке. Вот, смотри, здесь четыре сфольятеллы, какие тебе нравятся, горячие-горячие. Как называется этот магазин на углу? Ах да, «Пинтауро». Он открыт уже в это время, рано утром, ты об этом знаешь? И я даже не была в нем первой покупательницей. Это сказал мне кассир вместе со множеством комплиментов. Вот возьми одну.

Майоне появился в дверях именно в тот момент, когда Ливия протягивала стоявшему рядом с ней Ричарди дымящуюся ароматную слойку. Бригадир выпучил глаза от изумления, взглянул на Ливию, на слойку, потом на Ричарди, снова на слойку, сердито фыркнул и развел руками.

— Только посмотрите! Это уже стало навязчивой идеей! В нашем городе едят с утра до вечера, стоит мне только оказаться рядом. Вы, комиссар, когда-нибудь раньше ели в этом кабинете рано утром? И вы тоже, синьора, извините, но вам не кажется, что запах этих слоек ощущается даже внизу на лестнице? Мы здесь находимся для того, чтобы работать, так что повремените с едой!

Ливия, удивленная этой вспышкой ярости, взглянула на Ричарди. Слойка, которую она продолжала держать в руке, повисла в воздухе. Комиссар пожал плечами:

— Майоне, наконец-то ты пришел! Эта синьора проходила мимо и заглянула к нам. Она даже только что сказала: «Когда же придет бригадир Майоне? Я и ему принесла сфольятеллу. А я ей ответил, что ты должен вот-вот появиться.

Майоне взглянул на слойку так, словно был готов броситься вперед и проглотить ее за один укус.

— Нет, синьора, спасибо, но в этот час мой желудок еще закрыт, — отказался он от угощения. — Он просыпается позже меня, мой желудок. Извините за резкие слова, но из-за этой жары я плохо сплю и от этого так раздражен. У вас есть для меня указания, комиссар?

Ричарди обошел вокруг стола и сел на свое место.

— Подожди еще минуту, Рафаэле. Может быть, синьора Ливия сможет нам помочь. Входи и тоже садись.

Майоне занял место рядом с Ливией, которая взволнованно смотрела на Ричарди. То, что она будет участвовать в размышлениях комиссара, будоражило ее, словно электрический разряд. Чем трудней для нее оказывалось настроиться на один лад с этим загадочным человеком, тем сильней и неудержимей ее влекло к нему.

— Так вот, Ливия, слушай меня. Представь себе, что ты влюблена, горячо влюблена в какого-то мужчину и думаешь, что он твой, только твой и навсегда. А потом вдруг замечаешь что-то, к примеру, взгляд или слово. Что-то, что заставляет тебя думать, будто ты можешь его потерять, что он уходит к другой. Что бы ты чувствовала тогда и что бы сделала?

Майоне с любопытством смотрел на Ричарди и вдруг решил, что комиссар хочет представить себе чувства Капече в театре. Бригадир подумал, что Ричарди правильно сделал, задав этот вопрос Ливии: тут нужна подсказка человека одного с журналистом круга, того же мира роскоши, где нет забот о куске хлеба насущного. Лишь такой человек может понять, как поступил бы журналист, обнаружив, что может потерять любимую женщину.

А у Ливии сердце забилось сильней. Ричарди наконец заговорил о любви! Конечно, это не самое подходящее место для такого разговора. Ливия ожидала, что это случится вечером, при свечах, например, в ресторане у моря. К тому же разговор происходил при свидетеле — при этом грубияне-бригадире, который ведет себя странно. Но все же он говорил о любви. Может быть, он выбрал для разговора это место потому, что здесь чувствует себя более уверенным и менее уязвимым. Ливия улыбнулась комиссару и ответила:

— Я была бы готова сражаться за него всеми средствами, которые имела. Я бы боролась за него всем своим существом и ни разу не дала бы ему передышки.

Ричарди пристально взглянул ей в глаза.

— Я согласен: так было бы, если бы ты имела время подумать. Но что бы ты сделала в первый момент? Если бы ты только-только поняла, что кто-то стоит между тобой и твоим счастьем, в общем, между тобой и любовью? И если бы ты думала, что, устранив этого человека, снова получила бы свою любовь и никто уже не смог бы отнять ее у тебя?

На мгновение наступила тишина. Майоне пытался представить себе Капече в тот вечер в Салоне Маргерита, в тот момент, когда он при всех дал пощечину герцогине, а потом сорвал кольцо с ее руки. Поведение журналиста означало, что