Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

по этому убийству, вам, возможно, придется выступить свидетелем и повторить на суде то, что вы сейчас сказали мне, иначе кто угодно, особенно после ухода Муссо с похорон, легко сможет обвинить в убийстве его. Вы осознаете это?

Пивани, по-прежнему смотревший перед собой как в пустоту, печально улыбнулся и ответил:

— А вы как бы поступили на моем месте, Ричарди? Стояли бы и смотрели, как он пойдет на каторгу, словно любой грубый неуч-преступник, и притом страдая от стыда, что его древнее имя втоптано в грязь? И к тому же сделает это, чтобы спасти меня? Нет, я приду и дам свидетельские показания. Может быть, это даже будет для меня избавлением — после стольких бессонных ночей, после стольких страхов из-за того, что все станет известно и наши несчастные жизни будут разрушены. Я в ваших руках. Мы оба в ваших руках, комиссар. Наше единственное спасение — в том, чтобы вы нашли виновного.

Ричарди встал со стула:

— Правду говоря, это будет нелегко. Герцогиня, вы это знаете, занимала видное место в обществе. На меня сильно давят, требуют, чтобы я торопился. Если я не раскрою убийство быстро, у меня отберут это расследование. В этом случае я буду обязан сообщить тому, кто меня сменит, все, что узнал.

Пивани надел на нос очки и теперь открывал папку с бумагами, лежавшую на столе.

— Я не могу сообщить вам закрытую информацию. И тем более не могу поделиться с вами информацией, которую вы не можете свободно использовать. Вы ведь знаете, что моя структура официально не существует. Как вы это называете? Секрет Полишинеля. Однако я все же могу сказать вам кое-что полезное. Один из тех, за кем мы наблюдаем, — журналист Марио Капече, любовник герцогини. Он не опасен, но не упускает ни одного случая сказать всем и каждому, что наш режим заткнул рот прессе.

— Да, — кивнул Ричарди. — Он и нам это сказал. Но мне кажется, что это все-таки не открытое противостояние власти. По-моему, это больше похоже на сожаление о прошлом.

Пивани взглянул на Ричарди поверх очков и улыбнулся.

— Вы всегда стараетесь защищать людей, а, Ричарди? Мне известно, что вы тоже намного добрей, чем хотите казаться. Я знаю, что Капече не бунтовщик. Но люди снова начали заниматься каждый своими делами, и никто не упускает случая понравиться нам. Поэтому мы получили несколько доносов на Капече и были должны установить за ним тайное наблюдение. Наши люди не ведут слежку постоянно, поэтому я не могу вам сказать, был ли он в доме Муссо ди Кампарино в ночь преступления. Но в здании своей газеты он не был — в это мы… в общем, в этом мы можем быть уверены. Однако я вот что могу сказать вам, и это, вероятно, будет вам полезно. Его сын Андреа, мальчик шестнадцати лет, сделал нечто странное. Сейчас я вам прочту это место: «Означенный Капече Андреа, шестнадцати лет, поздно вечером во вторник двадцать пятого августа вышел из своего дома, имея при себе сверток из газетной бумаги. Пройдя по переулку сбоку от упомянутого дома, он вошел в подвальное помещение, которое используется как погреб домовладения номер сто четыре. Через шесть минут он вышел оттуда и вернулся в свой дом». Поскольку мы наблюдаем за его отцом и не в наших интересах было заставить Капече-старшего насторожиться, было решено пока не выяснять подробно, что тогда делал его сын. В силу всех этих причин мы не ходили смотреть, что было в свертке. Но на вашем месте я бы следил за этим мальчиком. В сущности, на спусковой крючок может нажать и ребенок.

Ричарди почувствовал, что разговор окончен. Он кивком попрощался с Пивани и пошел к двери. Когда он уже положил ладонь на дверную ручку, Пивани вновь заговорил:

— И последнее, что я вам скажу, Ричарди. Сегодня вечером я в этом кабинете говорил сам с собой. Думал вслух, и ничего больше. Может быть, я увидел привидение и начал с ним разговаривать. Кроме моего обещания быть свидетелем на процессе, если, не дай бог, он начнется, ничто из информации, которую я вам дал, не должно иметь источник. Иначе я ничего не смогу и не захочу сделать для вас. Вы меня поняли?

Ричарди кивнул. Но Пивани еще не закончил.

— Раз уж речь зашла о привидении, хочу вам сказать еще кое-что. Я знаю, что вы очень привязаны к судмедэксперту Бруно Модо. Вы правы: это хороший человек. Он не отказывается бесплатно лечить того, кто в этом нуждается. Так вот, если вы хотите ему помочь, скажите, чтобы он следил за тем, что говорит при людях, особенно когда выпьет лишнего. Мне действительно было бы очень жаль, если бы с ним случилось что-нибудь плохое.

Когда комиссар вернулся в управление, оттуда ушли уже все, кроме очень встревоженного Майоне. Бригадир сидел на скамье перед дверью его кабинета и обмахивался фуражкой. Увидев Ричарди, он сразу же вскочил со скамьи и заговорил:

— Комиссар, что с вами случилось? Вас не было так долго! Я посылал Камарду посмотреть, нет ли вас в особняке Кампарино, а сам вернулся в дом семьи Капече узнать, нет ли вас там: думал, что, может быть, вы забыли спросить их о чем-то. Я даже послал человека к вам домой, подумал, не вернулись ли вы, случайно, туда. Кстати, синьора Роза ждет вас и говорит, что приготовила на ужин макароны с тыквой.

Ричарди поморщился и коснулся рукой желудка.

— От твоих слов у меня пропало желание возвращаться домой. Когда Роза готовит тыкву, у меня на два дня портится пищеварение. Ты прав: я не подумал, что ты останешься ждать меня здесь, и не заметил, что так задержался. Зайди в кабинет, я введу тебя в курс дела.

Он быстро сообщил бригадиру ту информацию, которая касалась расследования, но умолчал о любовной связи двух мужчин и даже о самом Пивани. Узнав слишком много, его друг мог оказаться в опасности, к тому же сам он из-за стыдливости и уважения был не в состоянии передать словами всю глубину этого чувства и этого страдания. Ричарди просто рассказал о своем визите в отделение фашистской партии, куда отправился потому, что случайно две ночи назад видел, как туда вошел Этторе. И о том, что, как ему сказали там, сын герцога участвовал в секретных операциях и в ночь преступления Этторе тоже был на задании.

Майоне слушал, раскрыв от удивления рот. Когда же Ричарди замолчал, бригадир выплеснул свои чувства.

— Извините, комиссар,