Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Не было похоже, что эти слова произвели какое-то впечатление на Ричарди.

— Значит, это он сочиняет те громкие слова, которые мы слышим по радио. Но их сочинение — не то преступление, которое я расследую.

Пивани понял иронию, скрытую в этих словах, улыбнулся и сказал:

— Комиссар, мне бы следовало посоветовать вам быть внимательней и напомнить, где вы находитесь и в какое время мы живем. За фразу вроде той, которую вы сейчас сказали, вас могут отправить в тюрьму, так что будьте осторожны. Но я знаю, что вы не инакомыслящий, а лишь один из очень многих, кого не интересует судьба Италии, и поэтому притворюсь, что вы ничего не сказали.

— А откуда вы знаете, что я не инакомыслящий? В конце концов, вчера ваши боевики напали на меня. И я даже был не один.

Пивани пожал плечами, взглянул на другой листок из тех, что лежали на письменном столе, и ответил:

— Я уже сказал вам, что вчерашний случай был глупостью, и вы видели, что совершившие ее дорого заплатят — очень дорого. Передайте мои извинения синьоре Ливии Лукани, вдове Вецци. Кстати, должен вас поздравить с такой спутницей: это красивая и умная женщина, к тому же, как я знаю, прекрасная певица. Нет, вы не инакомыслящий. Я знаю все о вас, а значит, знаю также, что вы о ней думаете, хотя вы не говорите о ней ни с кем. Вы умны. У вас особая, ваша собственная манера думать: ваша мысль обращена внутрь вас самого; но вы умны. А нам всем нужен умный человек в управлении полиции: таких там немного.

— Я снова должен вам напомнить, Пивани, что я здесь не для того, чтобы слушать рассказ о себе. И меня не очень интересует то, как вам удается знать все обо всех. Я хочу знать лишь о Муссо — где он был и почему. И мне кажется, что никто не может ответить на этот вопрос лучше, чем вы.

Внезапно Пивани покраснел, как маленький школьник, которого застали в момент проступка. Он внезапно встал со стула и стал ходить туда-сюда, скрестив руки на груди и опустив глаза. Ричарди показалось, что жила на виске тайного инспектора стала дрожать быстрей.

— Сразу же скажу вам, Ричарди: Муссо не имеет отношения к вашему преступлению. Не сомневайтесь: это сделал не он. Но я понимаю, что вам будет недостаточно моего слова и вы будете продолжать свое расследование, невзирая на лица. Я прав?

— Вы знаете, что правы. И знаете также, что, раз я пришел сюда и спросил о Муссо именно у вас, я знаю наверняка, что вы можете мне ответить. И что вы мне ответите.

Пивани остановился, опустил обе свои ладони на крышку стола и вонзил взгляд в лицо комиссара.

— Есть и другая возможность, Ричарди, — процедил он сквозь зубы. — Я могу вернуть сюда Мастроджакомо и велеть ему закончить работу, начатую вчера вечером.

Наступила тяжелая тишина. Было похоже, что Ричарди всерьез размышлял об этой возможности. Наконец он кивнул и ответил:

— Нет, Пивани. Этого вы не можете сделать. Сейчас я объясню вам, почему: мой сотрудник, бригадир Майоне, знает, что я здесь, хотя и не знает, почему. Увидев, что я не вернулся, он пойдет меня искать. А кроме того, извините меня за то, что я это говорю, но, мне кажется, вы не способны на такое. Не знаю, оскорбление это или похвала с точки зрения ваших сторонников, но у меня сложилось мнение, что насилие вызывает у вас ужас.

После долгого удивленного молчания Пивани печально покачал головой.

— Вы правы, — признался он. — И я тоже был прав, когда, читая ваше личное дело, решил, что вы умны. Я знаю, что вы не сказали Майоне, куда пошли, потому что этим подвергли бы его опасности. Я вижу это и по его отсутствию: он не последовал за вами даже на расстоянии. Иначе он пришел бы ко мне не позже чем через минуту после вас. Но насилие вызывает у меня омерзение, это верно. Не оно — подлинное лицо нашего учения, но чем дальше мы идем по нашему пути, тем тверже люди верят, что фашизм — это насилие.

Ричарди ждал.

— Поэтому сейчас вы, наконец, ответите мне.

Пивани рухнул на стул.

— Да, — сказал он. — Отвечу потому, что не могу допустить, чтобы репутация этого выдающегося человека была запятнана. И чтобы было опорочено его имя, самое дорогое для него, что есть на свете, хотя он его отвергает. Отвечу потому, что был бы не в силах смотреть, как он, чтобы защитить меня, идет на каторгу за то, чего не делал. Я вам отвечу, потому что я его люблю.

Капече, стоя на балконе и опираясь о его перила, думал о том, что продолжает любить Адриану. Пусть он больше никогда ее не увидит, но он ее любит. Он любит Адриану в своих воспоминаниях, словно сжимает ее в объятиях и танцует медленное танго, полное печали и отчаяния.

Он не мог объяснить себе самому то, что произошло. Последние дни казались ему бесконечным бредовым кошмаром из числа тех, которые заставляют человека стонать во сне, а исчезают лишь через много минут после пробуждения, оставив после себя, как след, тоску и чувство одиночества. Это невозможно (казалось ему) — броситься в ад жизни, обречь себя на муки в этой преисподней, где нет покоя.

Он подумал, но не всерьез, что мог бы перелезть через перила и попытаться соединиться с Адрианой в последнем безумном полете. Каким нужно быть, чтобы сделать такое — необыкновенно смелым или необыкновенно трусливым? — спросил он себя. И ответил себе, что, какое бы из этих двух свойств ни было нужно, у него нет ни того, ни другого.

В пятнадцати метрах под собой он увидел своего сына Андреа, который выходил из подъезда и поворачивал за угол. Андреа уже мужчина: он видел ненависть во взгляде, которым сын смотрел на него перед двумя полицейскими. Он слышал холодную умную иронию в словах, которые произнес сын, не отвечая на вопрос Ричарди. И вздрогнул то ли от гордости, то ли от страха. Андреа никогда не простит ему то, что он сделал, да он и сам не простит себя.

В сотый раз за этот час Капече спросил себя, что он скажет жене, когда вернется. И в сотый раз задал себе вопрос: что стало с пистолетом?

Теперь в комнате