Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

После этого он попрощался и ушел, успев заметить огонь, сверкнувший в глазах Софии.

Комиссару не хотелось снова проходить мимо места несчастного случая с автомобилем, но он не мог предложить бригадиру отправиться в обход, когда от этого не было никакой пользы. К тому же воздух накалился еще сильней, если такое возможно, и это тоже было доводом против обхода. Поэтому Ричарди снова был вынужден услышать нестройный хор голосов мертвой семьи. Маленький мальчик ждал мороженое, которое никогда не съест.

Чтобы отвлечься, комиссар стал думать о семье Капече. Теперь ему были понятны некоторые взгляды, он ясно видел равновесие и напряжение некоторых сил, на которые еще месяц назад не обратил бы внимания. Но все это изменяло картину, которая складывалась до сих пор. Майоне, непрерывно вытирающий лоб носовым платком, нарушил молчание:

— Комиссар, что вы думаете про этот спектакль с пистолетом? Все смотрят друг на друга и удивляются: «Господи Иисусе! Куда делась эта игрушка? Еще два часа назад она была здесь, мы это прекрасно помним. Но неизвестно какая злодейка-служанка украла ее и продала».

Однако для комиссара все было не так ясно.

— А не проще было бы сказать, что никакого пистолета не было? Мы бы не нашли его при обыске, и на этом бы все закончилось. Нет, я не думаю, что это была игра. Муж и жена смотрели друг на друга с подозрением: он думает, что пистолет унесла она, а она — что это сделал он. Во всяком случае, похоже, что семья Капече защищает его.

Майоне старался держаться в тени, чтобы уменьшить ущерб, который причиняла его одежде жара. Два больших пятна от пота под мышками неуклонно увеличивались.

— Комиссар, точно установлено, что пистолет не покидал дома семьи Капече и что у самого Капече нет алиби. Нет потому, что мы знаем: синьора врала, что муж спал с ней в субботу ночью. Капече уже много лет не спит с женой, это говорю вам я, Рафаэле Майоне. Да и он сам рассказал нам, что после театра ходил по кабакам.

— Это правда, но теперь мы должны ее доказать. Если синьора Капече снова заявит, что муж был с ней, и муж решит принять ее помощь, придется начинать все сначала. Мы должны исследовать все пути, а время поджимает. Сходи домой и снова надень форму, а то в этой одежде даже я тебя не узнаю. Увидимся в управлении.

— А вы чем займетесь, комиссар?

— Пойду кое-что проверить. До встречи.

Ты смотришь на то, как он курит на балконе. Так он делал целую вечность назад, когда вы еще были одной семьей. В то время он иногда выходил на балкон, а ты пыталась понять, куда уносятся его мысли, какие образы возникают в его сознании. Ты думала: «Он мужчина, ему иногда нужно немного побыть в одиночестве».

Потом в одиночестве осталась ты. Дни и ночи ты спрашивала себя, где он и что делает. И боялась ответов на эти вопросы.

Когда те двое полицейских ушли, он не сказал ничего. Ты придумала все ответы. Ты была готова снова дать ему возможность вернуться. Ты думала, что, защитив его, встав на его сторону, сможешь снять с его глаз покров, который много лет назад набросила на них та ведьма своим заклинанием. Ведь, в сущности, у него еще есть семья, есть жена. Ты думала, что он как-то откликнется на то, что ты сделала, — заплачет и обнимет тебя, поблагодарит, а может быть, даже упрекнет за то, что ты рисковала собой, помогая ему. Но вместо этого он повернулся к тебе спиной и вышел на балкон, даже не взглянув тебе в лицо. Тебе это почти приятно: это его отклик.

Но ты сделала это не ради его благодарности, тем более не ради его жалости. Ты это сделала потому, что все еще любишь его. Потому, что он единственный мужчина в твоей жизни, отец твоих детей. Потому, что не могла потерять его только из-за того, что он совершил ошибку.

Даже если эта ошибка — преступление.

Ричарди, расставшись с Майоне, сначала пошел в сторону управления, и лишь потом, когда убедился, что бригадир больше не может его видеть, свернул к площади Карита.

Он не смог бы объяснить, почему по-прежнему не хочет привлекать своего друга к этой части расследования. Может быть, подумал он, причина в том, что она основана больше на ощущениях, чем на конкретных фактах, а может быть, причина — в опасности, которую может повлечь за собой такое расследование. Или причина в том, что после попытки напасть на него, когда он был с Ливией, эта линия расследования стала для него личным делом.

Мысль о Ливии вызвала у него воспоминание о вечере, который он провел с ней перед столкновением с теми четырьмя одержимыми. Он не мог отрицать: тогда ему было хорошо. Он почувствовал себя, пусть всего на несколько часов, свободным от одиночества — от груза, который взвалил на него его дар. Эта женщина была красивой и остроумной. Ему были даже приятны ее общество и те волны зависти и восхищения, которые докатывались до него и от мужчин, и от женщин. Он не был влюблен в Ливию. Это он понял, сравнивая воспоминание о тех минутах и то сокрушительное отчаяние, которое чувствовал, думая об Энрике. Но, может быть, в этом и есть секрет: чтобы чувствовать себя хорошо, нужно не иметь слишком сильных привязанностей.

Он сознавал себя учеником, изучающим чувства. В том возрасте, в котором большинство мужчин имеют жен, детей и пережили бесчисленное множество тайных или купленных встреч с женщинами, он знал о любви лишь по невнятному бормотанию трупов. Идя по улицам под лучами клонившегося к закату солнца, Ричарди думал о том, что любовь — зараженное болезнью растение, которое ищет себе наилучший путь выживания. Любовь — смертельная болезнь, которая протекает очень долго, вызывает привыкание и заставляет предпочитать страдание благополучию, горе спокойствию, неуверенность надежности. В этой связи он вспомнил о призраке покойной и о двух кольцах — о том, которое принадлежало первой герцогине, и о том, которое было теперь у журналиста. Два знака любви были насильно сорваны с руки жертвы — один при ее жизни, другой после смерти.

То место, куда он сейчас шел, и та картина, которую он увидел ночью, тоже были доказательствами верности его мыслей. Ему казалось символичным, что он стал свидетелем этой сцены, когда бродил без цели, вопреки логике грустя из-за