Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

И Ричарди прошел вслед за ним в его комнату.

***

«Как прекрасна крупноцветная роза! Цветки у нее одиночные и лишь в редких случаях объединяются в пары. Ей нужно много заботы. Я должен следить, чтобы влажность была постоянной: это очень нежное растение, и сухость мешает ему цвести. Нет ничего печальней, чем увидеть на земле засохшие листья и лепестки, свернувшиеся, сожженные жарой.

Цветы чувственны. Цветом и плотностью они похожи на человеческое тело; они бархатистые, переливаются разными оттенками. И ухаживать за ними надо как за телом любимого человека — преданно и страстно. И нужно постоянно поддерживать силу этих безмолвных чар любви — опрыскивать цветы водой и смотреть на капли, которые замирают в углублениях лепестков. Эти капли — как капли пота на губах после занятий любовью.

Сегодня ночью мне приснилось, что меня заперли на замок. Приснилось, что я далеко от моих растений, и поэтому все цветы опадают, растения умирают и уступают место прожорливым сорнякам. Если мне придется уехать, никто больше не будет за вами ухаживать, мои нежные розы; и за вами тоже, бегонии; и за вами, олеандры. Достаточно посмотреть на то, какой холодный и равнодушный уход достается гортензиям внизу во дворе, несмотря на распоряжения, которые я постоянно даю этому тупому носатому привратнику и выводку его детей. Совершенно бесполезные люди.

Если мне придется уехать, за этим домом не будет никакого ухода, и он потеряет последний остаток своей чести. Ты, мама, тоже будешь страдать из-за этого в ином мире — я в этом уверен. И все-таки я не скажу ни слова. Я не буду защищаться.

Не буду, мама, — потому, что любовь важней всего. И если я должен буду защищать кого-то, я стану защищать мою любовь. Мою любовь — первую и большую».

Начальник боевиков провел Ричарди в свой кабинет и запер дверь. В комнате был полумрак из-за полузакрытых ставней на окнах. Из мебели в ней были только письменный стол и два стула. Стены до самого потолка закрывали стеллажи. Каждая полка была заполнена папками, на которых стояли шифры из букв и цифр. Комиссар заметил напротив двери, через которую вошел, другую дверь, закрытую. На ней висел портрет Муссолини в каске.

Хозяин кабинета сел и указал комиссару на другой стул. Целую минуту этот человек пристально смотрел на Ричарди маленькими, ничего не выражавшими голубыми глазами. Потом он заговорил:

— Итак, Ричарди Луиджи-Альфредо, комиссар в мобильной бригаде полиции. Вы служите в этой должности около трех лет. Родились вы в Фортино, провинция Салерно, тридцать один год назад. И отец, и мать ваши умерли. Вы знаете, что вы странный человек? Вы несметно богаты — столько гектаров земли, которую крестьяне обрабатывают исполу, огромный доход. Но вы работаете за гроши и даже не стараетесь сделать карьеру. Я бы сказал, что вы интересный человек.

Ричарди тоже пристально смотрел на собеседника и за все время ни разу не моргнул. Произношение у начальника боевиков было северное, вероятно, лигурийское или пьемонтское. Тон — холодный и отрешенный, как у ученого, который читает лекцию.

— Вы знаете, кто я такой. Такое внимание меня трогает и даже мне льстит. Если я попрошу вас сказать мне, кто вы такой, я не потребую слишком много?

— Меня зовут Пивани, Акилле Пивани. Я… скажем так: я функционер фашистской партии и на время — гость вашего прекрасного города.

Пивани опять замолчал и стал постукивать пальцами по крышке стола. Сидел он прямо, не касаясь спиной спинки стула. На его виске дрожала мышца, словно он жевал губами, не шевеля челюстью. Немного помолчав, он спросил:

— Могу я узнать, как вы попали сюда?

Комиссар поморщился и ответил:

— Как же так? Вы знаете обо мне всё, но не знаете, о чем я только что просил вашего здоровяка?

— Знаю, знаю. — Пивани кивнул. — Я должен извиниться перед вами, хотя, поверьте мне, я тут ни при чем. Мастроджакомо… принадлежит к числу тех наших активистов, которые хотят угодить мне в определенном смысле и, согласно своей природе, иногда действуют по собственной инициативе. Они ведут себя как озорные мальчишки.

«Шуты, паяцы!» — подумал Ричарди.

— Нет, Пивани, они не мальчишки. Они преступники. У них кровь на руках. Я говорю не о том, что случилось со мной вчера вечером, а о том, что они делают каждый день. Они чувствуют вседозволенность. И эту вседозволенность предоставляете им вы и такие как вы. Если вы не посылаете их сами, то вы по меньшей мере знаете об этом, а значит, их соучастники.

Хотя комиссар произнес это тихим свистящим полушепотом, Пивани заморгал от неожиданности, услышав такой резкий ответ. Потом он помолчал: было похоже, что он размышляет.

— Вы правы, — признал он, когда заговорил. — И я уже предупреждал людей из руководства, что такие активисты могут стать для нас проблемой. Но вы должны понять: даже высокая и благородная идея, такая, как фашизм, может стать в руках какого-нибудь идиота оружием для сведения старых личных счетов. Такое уже было в других местах, а теперь начинается и здесь. Но вы должны мне поверить: это происходит не по нашей воле. Узнавая о чем-то подобном, мы сами принимаем необходимые меры.

Ричарди не собирался проявлять к нему сочувствие.

— В таком случае знайте, что ваш Мастроджакомо, или как там его зовут, и его друзья убили того безработного с улицы Эмануэле Филиберто. Не спрашивайте меня, откуда мне это известно, но я это знаю, хотя доказательств нет и не было даже заявления в полицию.

Пивани наклонился вперед, сощурил глаза и спросил:

— Вы в этом уверены? Полностью уверены?

Ричарди кивнул. Пивани взял перо, окунул его в чернильницу и написал что-то на листке бумаги.

— Я приму меры, комиссар, — пообещал он. — Я здесь не для того, чтобы проливать кровь.

— Тогда для чего вы здесь? Разумеется, кроме того, чтобы насаждать порядок и цивилизацию.

Пивани ничем не показал, что понял иронию, которая была в этих словах.

— Моя… организация должна выявить врагов партии. Вы должны считать меня, считать нас… в некотором смысле коллегами. Только нам повезло меньше, чем вам: мы не можем работать открыто.

— Не думаю, что могу вам позволить приравнивать себя к нам, Пивани. — Ричарди усмехнулся. — Кстати, как я должен к вам обращаться? Есть у вас звание или должность?

Пивани любезно улыбнулся и ответил:

— Мое звание и моя должность будут вам непонятны, обращение «Пивани» вполне подходит. Моя работа — знать все