Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

ничего не знаю. Я скорей умру, чем скажу вам, где был. И разумеется, не потому, что скрываю какую-то свою тайну. Это… тайна других людей. Я не могу и не хочу делать выбор за них, вот и всё. Поэтому никогда не скажу вам, где был в ту ночь, — ни сейчас, ни потом.

— Вы не понимаете, что творите, — покачал головой Ричарди. — У нас нет никого другого, кто бы так ясно утверждал, что ненавидел герцогиню. Кого бы мы ни заподозрили, о ком бы ни подумали, что убил он, этот человек, защищаясь, станет впутывать в дело вас.

Этторе пожал плечами:

— Я тоже буду защищаться — тем оружием, которое у меня есть. Вы не представляете себе, какой была эта женщина. Не представляете. Ее мог убить кто угодно, начиная с главного любовника, или один из остальных ста любовников, которых, я уверен, она имела. Она могла довести до безумия журналиста: она играла с ним, как кошка с мышью. Так же она вела себя со стариком, пока, наконец, не погубила его.

— Но вы не намерены сказать мне, где были. Что делать? Вы вынуждаете меня вести расследование и сами это понимаете. Меня нельзя запугать. Ничем.

Было похоже, что Этторе растерялся.

— Я не знаю, о чем вы говорите. Расследуйте, если считаете, что так нужно. Я же буду защищать… выбор тех людей, которые находились вместе со мной. Свой выбор мне не нужно защищать. И не бойтесь: я не пользуюсь своим именем ни в счастье, ни в беде.

Майоне не спросил у Ричарди, куда тот ходил один. Бригадир просто решил, что если бы комиссар хотел сказать ему об этом, то сказал бы. И желал лишь одного — чтобы тот не попал в беду: в этот раз Ричарди имел дело с людьми, с которыми трудно бороться. Бригадиру казалось, что комиссар идет по заминированному полю.

— Комиссар, мы готовы. Как вы хотите, чтобы мы поехали к Капече? Может быть, на машине? Он живет возле парка Маргарита, в районе Амедео. Путь не близкий при такой жаре, как сейчас.

— Нет, спасибо. — Ричарди покачал головой. — Я хочу прожить еще три-четыре года. Я не умею водить машину, а если ее поведешь ты, мы вернемся назад на тех восьми лошадях, которые везли герцогиню. Лучше позвони Капече в редакцию и предупреди его. Будет нехорошо, если мы появимся в его доме, не сказав ему об этом. И по-моему, нам будет лучше увидеть его в его родной среде: тогда мы попытаемся что-нибудь понять.

Майоне был убежден, что прекрасно водит автомобиль.

— Комиссар! — возразил он с обиженным выражением лица. — Вы все не можете выбросить из головы тот случай, когда я неудачно вел машину. То, что мы тогда пару раз ударились о какие-то колышки, не значит, что я не умею ее водить. Но раз вы так хотите — хорошо, пусть так и будет. Звонить Капече буду я?

Бригадир знал, что Ричарди не любит говорить по телефону. Комиссару казалось, что, не глядя собеседнику в лицо, он не может понять его мыслей. Кроме того, ему было неприятно, что бездушная черная безделушка из бакелита может разговаривать.

— Да, — ответил он. — Позвони ты. И еще вот что: сходи домой и переоденься. Мы идем в дом уважаемых людей, про которых соседи, возможно, и так уже думают, что у них трудности. Мне не хочется, чтобы мы явились туда в полицейской форме, как будто пришли кого-то арестовать.

Лючия смотрела из окна на мужа, который шел в штатской одежде по переулку к улице Толедо. Ее беспокоило то, что он пришел домой в необычное время и в плохом настроении, что он переоделся, не сказав ей почти ни слова, а перед этим быстро умылся в кухонной раковине. И сердился муж именно на нее: детей, которые выбежали ему навстречу, он нежно приласкал.

Она спросила у Рафаэле, как случилось, что он оказался дома. А он, не глядя ей в лицо, ответил, что должен быть на работе в штатском, что наденет коричневый костюм, и спросил, поглажен он или нет. Лючия обиженно ответила, что, разумеется, поглажен, и достала из ящика свежую чистую рубашку, которая сильно и приятно пахла лавандой. «Ты что, думаешь, я не держу в порядке твои вещи?» — спросила она. Он ничего не ответил и пошел переодеваться. Из спальни он вышел элегантно одетый и с таким видом, словно думал о чем-то своем. Лючия спросила его, не хочет ли он что-нибудь съесть, ведь время обеда уже прошло. Может быть, он поест немного фруктов, которые она только сегодня утром купила у Чируццо. Рафаэле пристально взглянул ей в лицо, потом холодно ответил: «Нет, спасибо», торопливо поцеловал ее на прощание и снова ушел.

Лючия была растеряна и сбита с толку. Рафаэле переоделся в середине дня, Рафаэле умылся, надушился и снова ушел из дома в штатском костюме; а главное — Рафаэле отказался есть. Она поднесла руку к животу: что-то словно тисками сжало ей внутренности где-то за желудком. «Должно быть, у меня расстройство пищеварения», — подумала Лючия. Но она ошибалась.

Ричарди шел по улицам рядом с элегантным и безмолвным Майоне. Он уже пытался спросить своего спутника, не случилось ли чего-либо, но по выражению лица бригадира нетрудно было догадаться, что тот не расположен к разговору. В действительности дело было в том, что все, как нарочно, портило настроение толстяку-полицейскому — жара, упрямство начальника, решившего идти пешком, коричневый пиджак, который застегивался с трудом, несмотря на все жертвы, которые Майоне принес ради похудения. И еще картина, которую он не мог прогнать из своего ума: его жена идет покупать фрукты в проклятый, хотя и награжденный однажды премией, магазин Ди Стазио. Мечты об убийстве чередовались в его сознании с уверенностью в том, что он вот-вот упадет в обморок от жары, от голода или от обеих причин вместе. Что-то сдавило ему внутренности где-то за желудком. Продолжая идти, он поднес руку к груди и подумал: «Вот оно! Боль за грудиной — начало инфаркта». Но он ошибался.

Ричарди размышлял. С одной стороны — Капече и его пистолет, с другой — Этторе и его недомолвки. И нельзя исключить попытку ограбления, вероятность которой он тоже учитывал все это время. Сохраняется и возможность, что преступником был кто-то еще, до той поры не возникавший в жизни герцогини. Кто, например, провожал ее домой в тот вечер? Свидетели видели, что он ушла из театра одна, но не исключено, что потом встретила