Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

и новые чувства кружили голову Ричарди. Он наблюдал за собой со стороны, словно из окна. Ему не удавалось избавиться от ощущения, что он делает что-то плохое Энрике, и это было скверное чувство. Но Ливия каким-то образом ослабила тиски, сжимавшие его желудок. «Если так должно быть, пусть так и будет», — мелькнула в его сознании смутная мысль.

А Ливия чувствовала счастье, какого не испытывала уже много лет. Вытаскивать Ричарди из его скорлупы было все равно что искать алмазы — дело трудное, но доставляет много удовольствия. Она видела в его глазах новый блеск — не все время, но иногда. Она знала, что нравится Ричарди, однако догадывалась, что на ее пути есть препятствие. Что-то мешает Ричарди полностью открыться перед ней. Ливия, пустив в ход свою хитрость, заставила Ричарди рассказать ей о себе и своей семье. Ее предположение подтвердилось: у него не было другой женщины. Точней, ее не было в жизни мрачного комиссара, но интуиция ясно подсказывала Ливии, что в его сердце есть какая-то женщина.

«Не беда, — подумала Ливия. — Как она вошла в сердце, так может и выйти. Нужно только открыть дверь и занять ее место».

Теперь Ричарди провожал ее в гостиницу. Ливия, повиснув на его руке, наслаждалась ночью. Темнота окутала площадь Плебисцита, колонны и статуи древних королей. Единственным звуком в этой ночи был стук каблуков Ливии по большим камням. Она прочла надпись над входом в церковь. Ричарди стал объяснять ей, что церковь была построена по обету, который дал один из королей, в благодарность за то, что в городе прекратилась чума. И в этот момент в переулке, выходившем на площадь, несколько темных силуэтов отделились от остальных теней.

Ричарди смотрел на надпись и переводил ее Ливии, поэтому не сразу заметил их. Но вдруг пальцы молодой женщины крепко сжали его руку выше локтя. Он повернулся вовремя и успел увидеть четырех человек, которые окружали его. Их лица невозможно было разглядеть: было слишком темно, однако внимание комиссара полиции привлекла их помятая одежда, охотничьи сапоги, но прежде всего — палки, которые они держали в руках.

Ливия невольно застонала. Один из четверых выругал ее и приказал молчать. Ричарди встал перед ним и без страха посмотрел ему в глаза. Противник сделал шаг вперед и дал ему пощечину — всего одну. Когда он поднимал руку для нового удара, а остальные трое приближались, Ричарди твердым голосом произнес, словно читая наизусть стихотворение:

— Шуты, паяцы! Вы всего лишь четыре шута. Четыре на одного, позор, позор, шуты, паяцы!

У кого-то из четверых вырвался глубокий вздох, словно от удара в область желудка. Нападавшие переглянулись и отступили. Один бросил палку, повернулся и кинулся бежать. Еще двое почти сразу помчались вслед за ним. Последний — тот, кто ударил комиссара по щеке, — сказал:

— Осторожно, Ричарди! Следи за тем, где гуляешь по ночам и что говоришь. Если не будешь осторожным, в следующий раз у нас будут не палки, а ножи.

Договорив, он тоже убежал.

30

Ричарди думал, что не сможет уснуть, но оказалось наоборот: он проспал остаток ночи мертвым сном — может быть, оттого, что не выспался в предыдущую ночь. Он видел сны, но мало что запомнил из них. В памяти сохранилось только что-то смутное, имевшее отношение к каким-то ботинкам. «Вероятно, мне приснились сапоги тех четверых», — думал он утром в своем кабинете.

То, что произошло ночью, было ответом на многие вопросы, но усложняло поиск ответов на другие. Ричарди решил не рассказывать о ночном событии никому, даже Майоне. Он хотел сначала проверить, что с чем связано, и точно узнать, что именно спровоцировало нападение. Ему было неприятно, что Ливия оказалась в такой не часто возникающей ситуации. Ричарди был уверен, что теперь она будет считать его жизнь еще более странной и трудной, и это почему-то было ему не по душе.

Он не почувствовал страха даже в тот момент, когда тот человек дал ему пощечину: Ричарди знал, что эти люди пришли только напугать его. Но то, что рядом была Ливия, сделало его слабым. Он почувствовал, что отвечает за ее безопасность, он загородил ее своим телом, как щитом, но против воли подумал: что бы я чувствовал, если бы со мной была Энрика? После бегства четверки он довел Ливию до гостиницы и всю дорогу молчал, не зная, что сказать. А она всю дорогу держалась за его руку и слегка сжимала ее пальцами. Словно не он поддерживал Ливию, а она его. Целуя его на прощание, Ливия слегка прикоснулась губами к его губам. Ричарди не ответил на ее поцелуй, но и не стал от него уклоняться.

Глядя из окна на еще не совсем проснувшийся город, Ричарди решил, что любовь — это жидкость, что-то вроде воды, но более плотное, как растительное масло. Она заполняет любое свободное пространство, принимая форму того, во что вливается, затекает во все зазоры и щели и всё заражает собой. И самое худшее ее свойство, ее главная сила — то, что она течет в темноте, что она умеет преодолевать любые препятствия и не знает ни отдыха, ни сна. «Прошлой ночью я видел ее. А любовь, которая течет по ночам, которая скрывается, не прощает тех, кто стал свидетелем ее течения», — подумал Ричарди.

В дверях появился Майоне: бригадир тоже вставал рано.

— Добрый день, комиссар, — поздоровался он. — Какие дела у нас на это утро?

— Те же, что всегда. Кстати, кто-то проснулся даже раньше, чем я. На столе я обнаружил вот это — разрешение провести обыск в доме Капече и допросить членов его семьи.

— Ох! Наконец-то мы будем работать так, как должны! — Майоне потер руки. — Давно пора. Еще и потому пора, что на данный момент Капече главный подозреваемый. Или я не прав, комиссар?

Ричарди продолжал смотреть в окно. Руки он держал в карманах. Легкий горячий ветер, влетавший в кабинет, слегка шевелил прядь волос на лбу комиссара.

— Знаешь, пока этого еще нельзя утверждать. Есть еще кое-что неясное, что надо хорошо понять.

— Вы думаете о сыне герцога, да, комиссар? Но потерпите немного, послушайте: пистолет у Капече есть, алиби у него нет, мотив есть, свидетелей в его защиту нет. Вы согласны, что все сходится?

— А я боюсь, когда все сходится, — ответил комиссар и сделал какой-то неопределенный жест рукой. — Он же любил герцогиню, верно? Мы оба согласны, что любил. И когда он говорил с нами, мне показалось, что он действительно