Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

— Вот именно! Идем сейчас же?

— Нет. Туда мы пойдем позже. Сначала я должен сделать кое-что для себя. Жди меня здесь, меня не будет около часа.

Майоне кивнул в знак согласия, но был озабочен этой отсрочкой.

Ливия до утра не сомкнула глаз. Дело было не в испуге: Ливию удивила его причина. Она похолодела от ужаса из-за страха потерять Ричарди.

Это странно, думала она. У нее убили мужа, но она не помнила, чтобы из-за этого у нее так сжалось сердце. До сих пор оно сжималось так сильно всего один раз. Это было много лет назад, перед колыбелью, в которой лежал ее маленький сын, когда врач безнадежно покачал головой. Кто такой этот мужчина? — спросила она себя. Что такого он сделал, почему так много значит для нее, хотя между ними ничего не было?

В свете зари, на балконе своего гостиничного номера, она заметила, что плачет. Льет слезы без причины.

Когда церковный колокол звонил девять часов, Ричарди подошел к особняку семейства Кампарино. Навстречу ему вышел Шарра с метлой в руке. За привратником шел его сын-озорник и хныкал.

— Добрый день, комиссар. Приказывайте!

Ричарди движением головы указал ему на мальчика. Сын тянул отца за рукав, который становился от этого еще длинней, совсем скрывая руку.

— Отчего плачет ребенок? — спросил он.

Рот Шарры вытянулся под громадным носом в смешную гримасу.

— А по-вашему, отчего? По той же причине, что всегда: он голодный и хочет, чтобы я его накормил. А что я могу сделать, если он никогда не наедается?

— Нет, папа! — всхлипывая, возразил мальчик. — Это Лизетта всегда съедает мою еду, а вы ей ничего не говорите.

— Ты весь в мамашу: всегда плачешь! — Отец посмотрел на него с отвращением. — Жрешь и ревешь! Скажите мне, комиссар, что я могу сделать для вас? Может быть, вы хотите поговорить с донной Кончеттой? Так я сейчас позову ее.

— Нет, никого не зовите. Сначала я хочу поговорить с вами.

Лицо Шарры побледнело. Сглотнув слюну, он спросил:

— Как это со мной? Я уже рассказал вам все, что знаю. И с бригадиром Марроне я тоже говорил.

— Фамилия бригадира Майоне, — поправил Ричарди, стараясь не рассмеяться ему в лицо. — Я должен задать вам еще несколько вопросов. Где мы можем присесть для этого?

Коротышка задумался, огляделся, а затем ответил:

— Сядьте пока на мое место в будке возле входа. Я схожу за другим стулом и отправлю это божье наказание к его матери. Они хорошенько поплачут вместе и будут довольны.

Минуты через две он вернулся, пошатываясь под тяжестью стула, взятого на кухне. Его шляпа перевернулась и теперь сидела на голове задом наперед, сползая на глаза.

— Говорите, комиссар, — со вздохом произнес он, садясь на стул.

Ричарди дождался, пока Шарра приведет в порядок свою форменную одежду, то есть подтянет вверх рукава и повернет шляпу, а потом начал спрашивать:

— Итак, Шарра, поговорим о молодом синьоре Этторе. Я должен знать все, что возможно, о его передвижениях и привычках. О том, что он делает и чего не делает.

— Я мало о нем знаю, комиссар, — развел руками Шарра. — Он все время находится на террасе и занимается своими делами…

Ричарди решительно прервал его монолог движением руки.

— Расставим все по своим местам: если будете уклоняться от ответа или недоговаривать, я задержу вас и отведу в полицию! Даю вам минуту. Не может быть, чтобы вы, работая привратником, ничего не знали о сыне хозяина. Я точно знаю, что он покидает дом и возвращается, что он уходит отсюда часто и охотно. Поэтому не несите чепуху и, главное, не заставляйте меня терять время.

Шарра согнулся, словно на него обрушился целый дождь ударов и пинков.

— Поймите меня, комиссар: я должен работать здесь, мне нельзя потерять это место. Вы не можете себе представить, сколько едят мои дети. Куда я пойду, куда уведу их?

— Если вы хотите сохранить свое место, вам как раз следует рассказать мне то, что я хочу знать.

Коротышка глубоко вздохнул:

— Хорошо. Пусть будет так, как вы хотите. Я действительно мало знаю: он весь день занимается своими делами на террасе. Ухаживает за растениями, поливает их в одиночку. Он не хочет, чтобы ему помогали. Однажды мой старший сын заглянул в его дверь: ему послышалось, что в комнате кто-то плачет. Молодой синьор прогнал его так грубо, что мой мальчик упал и скатился вниз по всем ступенькам… Я сказал сыну, что он должен оставаться на своем месте и чтобы не смел даже заглядывать в комнаты молодого синьора. Молодой синьор такой: иногда он нам улыбается, подмигивает и дарит детям карамельки. А иногда у него как будто убили близкого человека: он смотрит на детей с такой ненавистью, что они прячутся матери под юбку и плачут.

Ричарди захотел узнать больше:

— Кроме его настроения, я хочу понять, куда он уходит из дома поздно вечером.

Глаза Шарры широко раскрылись, и Ричарди ясно увидел, как на огромном носу привратника выступили маленькие капли пота.

— Но я этого не знаю! Я только могу вам сказать, что он иногда… даже часто… уходит из дома по вечерам. Он даже делает мне замечания, когда я поливаю гортензии по вечерам. Говорит, что цветы надо поливать на рассвете или во второй половине дня. Но я просыпаюсь уже в шесть утра, а если вечером не возвращаюсь вовремя, дети не едят и поздно ложатся спать.

— Вы говорите, он уходит из дома. А куда?

— Я уже сказал вам, что этого не знаю. Ему же, разумеется, не приходит на ум сказать это мне. И своему отцу он, конечно, этого не говорит: он никогда к нему даже не заходит. Он однажды сказал донне Кончетте: если старик подохнет ночью, не ищите меня. Да и герцог сам не хочет видеть сына. Он о сыне даже не думает, а о себе говорит, что умер вместе с первой герцогиней.

Ричарди не желал слушать разглагольствования привратника.

— А не случалось, что кто-то заходил за молодым синьором? Или что он возвращался домой вместе с кем-то?

Шарра наморщил лоб, стараясь вспомнить.

— Этой зимой как-то вечером шел сильный дождь. Я запирал ворота на замок, а ключи были только у герцогини и молодого синьора. И однажды вечером кто-то стал стучать в ворота кулаками и ногами.