Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Я проснулся и открыл ворота. Перед ними стояла машина, внутри ее кто-то сидел и ждал. Шофер велел мне сейчас же пойти позвать молодого синьора. Я поднялся наверх, дверь была открыта. Я позвал его раз, потом позвал во второй раз. Он вышел, и у него было такое лицо… что мне показалось, будто он плакал. Он ничего мне не сказал и уехал на той машине под дождем. Но я не видел, кто сидел в машине, клянусь вам, комиссар.

Ричарди кивнул, словно заранее ожидал такого ответа, и сказал:

— А как выглядела машина? Был на ней какой-нибудь знак, может быть, табличка?

Шарра взглянул куда-то в сторону и ответил:

— Нет. Не помню точно, но кажется, что нет. Помню только, что она была черная и большая.

Ричарди задумался на минуту, а потом произнес:

— Последний вопрос, Шарра. По поводу замка. Вы уверены, что ключи от него были только у них двоих?

Коротышка снова взглянул ему в лицо и ответил:

— Да, комиссар, уверен. Герцогиня имела ключи, чтобы закрывать замок по вечерам, когда возвращалась домой. А у молодого синьора была запасная связка ключей на случай, если ему по какой-то причине будет нужно войти в дом ночью. В то утро мы обнаружили замок в таком виде, словно его открыла герцогиня: он был снова заперт и висел рядом с цепочкой.

— Хорошо, — сказал Ричарди и встал. — А теперь проводи меня к молодому синьору Этторе, я снова поговорю с ним.

31

Кончетта вошла в комнату герцога так, словно скользила в воздухе, и подождала, пока ее глаза привыкнут к темноте. Она была готова заметить и понять любое изменение в низких хриплых звуках, долетавших до нее из постели. Экономка была уверена, что, входя, не произвела никакого шума, даже слабого шороха. Она ждала. На подоконнике за стеклом ворковал голубь. Из предсмертного хрипа возникли резкие неровные звуки голоса. Казалось, что умирающий говорит во сне.

— Он вернулся, да? — спросил герцог. — Вернулся этот комиссар, молодой, с прозрачными глазами?

Кончетта кивнула. Она стояла, сложив руки на животе, и смотрела вперед. Герцог не мог видеть ее, и слышать тоже не мог. Но он знал, что она здесь, и знал, сколько времени находится в комнате. Когда-то экономку удивляла эта способность старика, но уже много лет она перестала ей удивляться.

— Все выйдет наружу. Этого невозможно избежать, — сказал больной.

Кончетта подумала над его словами, а потом заметила:

— Это не обязательно. Он всегда был очень осторожен.

Герцог долго молчал. В это время его грудь сотряс приступ кашля. Больной нащупал среди пузырьков с лекарствами, теснившихся на столике у постели, носовой платок, уже грязный, поднес его ко рту, а потом посмотрел на него гноящимися глазами и произнес:

— Кровь. Сколько еще должно вытечь этой проклятой крови, чтобы она унесла меня отсюда?

Кончетта попыталась отвлечь его от этой мысли вопросами о сыне:

— Что нам делать? Как его защитить?

Еще один приступ кашля, а потом герцог ответил:

— Мы ничего не можем сделать. Уже ничего. Пусть все идет так, как должно идти. В сущности, лучше это, чем… чем его гибель.

Кончетта склонила голову и вышла.

У двери в комнату Этторе Шарра и Ричарди увидели Кончетту. Она ждала их на пороге, неподвижная и безмолвная, как статуя. Увидев ее, Шарра взглядом попросил у комиссара разрешения уйти и удалился прочь с явным облегчением.

— Пожалуйста, подождите здесь, — сказала экономка и хотела войти в комнату, чтобы предупредить Этторе.

Ричарди решительно остановил ее, положив ладонь ей на руку, чуть ниже плеча.

— Спасибо, синьора, я знаю дорогу.

И, обойдя экономку, шагнул внутрь комнаты.

Этторе, в рубашке и брюках, поверх которых был повязан фартук, согнулся над вазой и подстригал что-то ножницами. Из граммофона звучала симфоническая музыка, и сын герцога что-то напевал ей в такт. Лицо у него было хмурое. Почувствовав, что рядом кто-то есть, Этторе поднял взгляд от ножниц и увидел рядом с собой Ричарди. Именно в эту секунду к комиссару присоединилась Кончетта, тяжело дышавшая от быстрой ходьбы. Обычно она так не спешила.

— Черт возьми! Теперь уже и в доме нет покоя! Какая муха тебя укусила? Ты что, разучилась делать свою работу?

Экономка судорожно глотнула ртом воздух, словно от удара в область желудка, и ее лицо покраснело от стыда. Ричарди решил заступиться за нее:

— Она пыталась меня остановить. Это я не позволил ей предупредить вас.

— А нельзя ли узнать, если можно, почему у вас такое серьезное лицо? Вы мужественный человек, комиссар. Я считаю так еще с нашей первой встречи.

— Мужественный? Почему? Разве нужно мужество, чтобы допросить подозреваемого? Или у меня есть причины для беспокойства? Чего, по-вашему, я должен бояться?

Этторе продолжал улыбаться, но его глаза сверкали от гнева.

— Поговорим начистоту, комиссар? Думаю, что вы согласны на это, иначе пришли бы сюда не один. Я знаком с людьми, которые еще до того, как наступит вечер, могут отправить вас в ссылку или перевести на Сицилию, в Калабрию или в Венето. С людьми, которые могут на тридцать лет посадить вас в кабинет заполнять бланки по восемь часов в день. Это вам известно?

Ричарди и глазом не моргнул.

— Хорошо, доктор, — заговорил он. — Вы согласны, чтобы вас так называли, верно? Вы отказываетесь от своего имени, но не от привилегий, которые оно дает. Раз вы угрожаете мне, значит, чувствуете, что вам угрожают. Что же это за угроза? Или ваши друзья могут защитить вас, даже если вы совершили убийство?

Этторе залился смехом. Он хохотал от всего сердца, запрокинув голову, уперев руки в бока.

— Ваше тупое упрямство просто великолепно! Я не убивал эту суку! И вам это уже сказал. Я должен был бы это сделать, но не теперь, а десять лет назад. Теперь не стоило тратить на это силы.

— Однако сцена, которую вы устроили в день похорон, выглядела как публичное заявление о том, что вы ее ненавидели. И вы не упускаете ни одного случая проявить эту ненависть. Для чего это делать, если не для того, чтобы отвести от себя подозрения? А ваше нежелание сказать, где вы были в ночь убийства? Неужели ваша тайна так постыдна, что ее нельзя открыть, даже рискуя в ином случае пойти под суд?

Эти вопросы застали Этторе врасплох. Насмешка исчезла с его лица; оно стало серьезным, почти печальным. Он шевельнул губами раз, потом другой, словно собирался заговорить. Затем взглянул комиссару в лицо и сказал:

— Суд? Каторга? Я