О личной жизни забыть - Евгений Иванович Таганов

— Надо, — согласился он. Снял с шеи свою сумку и быстро, как будто всю жизнь этим занимался, стал собирать в нее трофеи: пистолеты и все, что было у Смыги с Грибаевым в карманах: мобильники, портмоне, документы, ключи, визитки, даже расчески и носовые платки — мол, потом разберемся.

— Они меня били. А я про тебя ничего не знаю. Три дня не выпускали, — спешила она рассказать.

— Все, все, потом, — торопил он ее. Пустырь был по-прежнему безлюден, но выстрелы слишком долго без внимания не могли остаться.

Они прошли к «Ладе». Смыга оставил ключи в замке зажигания. Алекс уверенно включил мотор, и они поехали прочь. Его бодрости хватило минут на пятнадцать, а потом перед глазами пошли желтые круги. Заехав в какой-то двор из панельных пятиэтажек, Копылов остановил машину и попросил:

— Посмотри, там, в аптечке, должен быть бинт.

Бинта оказалось совсем мало. Закрепив его скотчем на обильно кровоточившей в боку ране, они кое-как доехали до ближайшей станции метро. Машину бросили, бейсбольная кепка и очки тоже отправились в мусорный бак. От попугаистой ветровки Алекс избавляться не стал — в ней оказалось всего одно пулевое отверстие, а в его собственной куртке дырок получилось не меньше четырех. Вместе с фотоаппаратом и биноклем она была комом засунута в сумку-чемоданчик, висевшую на груди, и послужила неплохим бронежилетом, приняв на себя все пули элисовцев. Лишь одна из пуль пробила эту защиту, чтобы застрять у него в правом боку.

Поначалу боль от раны была малозаметной, но поездка в метро до «Комсомольской» сильно разбередила ее, и Копылов почувствовал себя заметно хуже. Еще больше, чем рана, ему досаждала сама Юля. Говорила и говорила, повторяя по десятому кругу одно и то же:

— Что же теперь будет?.. Они преступники, они меня взяли как заложницу… Это была всего лишь твоя самозащита… Тебе за это ничего не будет… Не должно быть… Или, может, тут что-то другое… Так скажи, не скрывай…

Он уже почти жалел о содеянном. Где вы, гиперсдержанные американки, скажут ковбою-спасителю одно остроумное слово и замолчат до самых титров! А тут целое словесное цунами. «Впредь буду спасать только глухонемых подруг», — мысленно наказывал себе Алекс.

При выходе из метро он сделал слабую попытку отделаться от нее.

— Нам сейчас надо разойтись в разные стороны. Так будет лучше.

— Сначала ты три недели не появляешься, а потом хочешь просто так уйти. Я с тобой. И даже не говори.

— У меня билет на поезд. Мне надо уехать.

— Покажи билет, — не поверила она. — У тебя нет никакого билета.

Пришлось показать, как бы случайно закрыв пальцем свою новую фамилию. Хорошо, что до отхода поезда оставалось всего полтора часа. Но и это время Юля наполнила бесконечными расспросами:

— Что ты делаешь там, в Петербурге?.. Где живешь?.. В институт думаешь возвращаться?..

Приходилось прямо на ходу выкручиваться.

— Конечно, вернусь. Чуть-чуть до диплома осталось… В Питере у меня дальняя родня оказалась. Там и отсиживаюсь пока.

— Что значит отсиживаешься?.. А из-за чего-то все? Ты можешь толком объяснить?

— Я большие деньги в карты проиграл.

— Ты?! — крайне изумилась она. — А они мне ничего об этом не говорили. Нет, не может быть! Ты мне никогда не говорил, что в карты играешь. Нет, только не это! Я бы почувствовала.

— Просто у меня алгоритм такой: два года держусь, а потом меня срывает и несет по-черному.

И она в конце концов поверила, потому что его выстрелы могла объяснить только самая бредовая причина. Потом вспомнила про велосипед и пистолет.

— Как ты это придумал?

— В одном старом фильме видел, — соврал он.

— А где пистолет достал?

— Купил для самообороны. Видишь — пригодился.

Не забыла она и себя.

— А мне что говорить? Все как есть рассказывать, если спросят?

— Скажешь, что приболела и сидела дома. Никто особо спрашивать не должен. Я сделаю так, чтобы от тебя отстали. Обещаю. Ну, если тебя официально вызовут в милицию, тогда рассказывай все как есть.

— Я в августе лечу с родителями на Канары. Давай и ты с нами. С твоим испанским там самое то. Если нет денег, я тебе одолжу.

— В другой раз обязательно.

Наконец наступила минута прощания. Юля прошла с ним прямо на перрон.

— Пообещай мне, что решишь до сентября свои проблемы, — попросила она напоследок.

— Конечно. У меня просто нет другого выхода, — на голубом глазу заверил ее Алекс.

Если в Москву он ехал в купейном вагоне, то обратно ему достался вагон с сидячими местами. Все пассажиры вокруг как-то быстро угомонились и погрузились в сон. Тощий мужичок на соседнем сиденье у окна тоже спал, широко открыв рот и не производя при этом ни одного звука. На весь вагон, казалось, не спал лишь один Алекс: стерег свои пистолеты и прислушивался к собственному раненому телу.

Несмотря на принятые меры предосторожности, он почти не сомневался, что Стас непременно узнает об этой его московской вылазке. Будет даже несолидно, если не узнает. И что тогда?.. Неужели дадут законный ход расследованию? Разумеется, не дадут. Однако и без последствий это вряд ли останется. Да ладно, как будет, так будет. Конечно, этих двух великовозрастных топтунов можно было просто припугнуть, сделать из укрытия пару выстрелов и сказать, чтобы отпустили его Малышку. Но тогда насмарку пошла бы вся его затея с велосипедом и переодеванием. Поймав себя на этой мысли, он сделал неожиданный вывод, что застрелил двух здоровых мужиков в самом расцвете лет из-за того, что ему было жаль потраченных денег на велосипед и пеструю ветровку.

Некоторым оправданием служило то, что топтуны тоже несколько раз выстрелили. Как любили шутить у них в одиннадцатом «А»: чтобы жизнь тайных агентов была героической, их надо время от времени отстреливать. Да и собственная возможная смерть в молодом возрасте уже не представлялась столь нелепой, как раньше, ведь две с половиной чужих жизни (включая Николаева) он забрал, следовательно, заплатив за это своим бренным трупом, все равно останется в выигрыше. Мысль о возможном официальном наказании за содеянное тоже посетила его. Он прикинул, какое наказание за двойное преднамеренное убийство ожидало бы его в Штатах и какой детский срок может выпасть здесь, и чуть ли не в первый раз обрадовался тому, что находится не там, а здесь, в этой колючей и странно милосердной России.

Мимо по проходу шла проводница, стройная девица с миловидным детским личиком. Заметила неспящего пассажира и приостановилась.

— Вам плохо?

Алекс не сразу понял, что обращаются к нему.