Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Она расстегивала на нем жилет, бесстыже кося глазами на печку. Он снова целовал ее и снова запутывался, но на сей раз уже в ее льняных волосах, в длинных ласковых пальцах, в чудесных одежках без рукавов и ворота, из одних только бесконечных полос. Он спрашивал, мол, что тебе во мне? Она отвечала что-то про его нерядовую судьбу, дескать, ждет его светозарное будущее, а ей бы прилепиться, да и кто не пожелает прилепиться в таком случае? Он ждал иных слов, попроще, но эти понравились паче всех ожиданий. А потом она вдруг исчезла, но вокруг уже полыхала звездами ночь, и Снежить дремала у чужой коновязи, и, главное, он ждал, что она так же неожиданно возникнет, соткется из лунного света. Так и проспал в лесной хижине, а она пришла только с рассветом, улыбалась зло, даже скалилась. И целовать ее сызнова уже не хотелось, ясно ведь, что это просто наваждение и ничего она ему не поведает, никак не поможет. Правда, до ее появления он кое-что разведал в ее избушке – как раз за единственным образком, в толстой бревенчатой стене, – но по причинам лирического свойства не счел нужным чинить допрос.

Вместе с первыми лучами Флоренций направился дальше – в Трубеж. Добравшись, он позавтракал в трактире, там же подремал прямо за столом. Пока спал, напрочь выкинул из головы Неждану. Проснувшись, попросил большую чашку кофею и не всерьез попенял себе за проведенную вне дома ночь, потому что Зизи тревожится и потому что обещал Антону поутру объехать знакомых. Теперь это предстояло сделать до вечера. Решив поторапливаться, он тем не менее двинулся пешком, да еще с оглядками: не хватало нарваться на земского исправника и застрять с ним на полдня.

Путь его лежал в ремесленные ряды. Не все тамошние лавки оказались открыты, и не везде мастера сидели, ожидаючи Флоренция и его расспросов. Пришлось выпить квасу у свеклощекой бабы-лотошницы, поболтать о ценах на лес со знакомым плотником, побаловаться сдобным калачом на пару с барышником, что ежегодно наезжал в Полынное и всякий раз расхваливал Снежить. За фургоном бродячего стекольщика он увидел новую торговлю: лаковые ставенки, смешные деревянные фигурки на крыльце, легкокрылый колокольчик над дверью, а звон – что птичье пение. Он зашел внутрь. Там только расставлял свои изделия приезжий стеклодув. Спросил: откуда? Оказалось, можайские. Далеко забрели! На прилавке плясали вприсядку пять или шесть крошечных стеклянных мужичков, все блестящие, свежесостряпанные. Сапожки покрыты черным глянцем, остальное все полупрозрачное: рубахи алые, штаны синие, морды желтые. Руки, правда, тоже красные, неотличимы от рубах. Еще в зубах трубки нарисованные. Или это губы, но больше походили на трубки. Рядом три девицы царственного вида, в прекрасных хрустальных коронах и кружевных юбках. Эти понравились больше. С лицами у них тоже беда, да ладно. Кроме тех фигурок имелись кроваво-красные яблочки, вишенки, цветы недурной работы да целыми букетами. Но это уже фальшь, никакое не искусство. Бутончикам положено украшать изображаемый предмет, сами по себе они ничего не значат, потому что до данного природой совершенства не дотянуться ни при каком усердии. Ведь что в цветах самое расчудеснейшее, как не скоротечность, необратимое их увядание? Надо только полюбоваться вдосталь и отпустить. А вечный цветок – это уже пошлость. Воссоздания же в искусстве достоин единственный предмет – человек, его лицо и тело, совершенное создание Господа, царь природы. Более никто.

Флоренций еще долго разглядывал стеклянные кружева и короны, потом вышел, снова двинулся вдоль ремесленных рядов. Там его ждала награда за дотошность и многотерпение – дознался, что да почему, но так дознался, что теперь предстояло поехать куда дальше.

Время безжалостно отрубало мечом часы и вытолкнуло солнце далеко за зенит, когда Листратов направился домой. Обратная дорога многолюдела в преддверии субботнего дня. Куда-то брели разряженные бабы с корзинами, на лугу баловались мальчишки на смирных коняшках, вроде воевали друг с другом, по крайней мере в руках сжимали палки наподобие сабелек. Мужики устроили попойку прямо на лысом холме, где много лет не произрастала даже сорная трава. Оное всегда вызывало любопытство: или там неугодная могила, или еще что – может, клад? Птицы разорялись драчливо и неустанно – у них своя баталия. Путь снова лежал мимо Малаховки, там несколько раз привиделся в чаще белый сарафан, а поверх него льняные волосы. Тогда художник стопорил кобылу и вглядывался до рези, но покликать ни разу не решился. Если Неждана – все равно не подойдет, обиделась, если не она – зачем выставлять себя посмешищем? Девушки оборачивались незнакомыми лицами, он трогал свою Снежить, но почему-то не покидало незримое присутствие мавки. Воспоминания прошедшей ночи буравили немилосердно, впивались тысячами раскаленных игл. Чего она от него хотела? Неужели должно жениться на ней, чтобы рассекретить гибель Алевтины и тем спастись самому, спасти Антона? Нет, это уже чересчур, да и Зизи не позволит…

Полынное встретило грустно качающейся воротиной, она плакала нудным скрипом, упрашивала веревочку взять ее за ручку и подвязать к жердине. Никто не спешил на помощь обиженной, посему Флоренций спешился, взял висевшую на скобе петлю, накинул на столбик. Ворота заулыбались открытым ртом. Он проехал к крыльцу и снова услышал нытье. Спрыгнув наземь, ваятель поспешил в дом и в вестибюле едва не сшиб зареванную Акулинку. Наверное, Зизи разгневалась за подгоревшую кашу, не иначе.

Гостиная пустовала, хмурая Степанида кивнула наверх, мол, барыня у себя. Ее воспитанник взбежал по лестнице и услышал гневное бурчание. Оно раздавалось с балкона. Ему не хотелось сейчас разговоров, только переодеться, помыться, поесть, упасть в чистую постель и привести в порядок соображения. Обещанное Антону он сделает завтра с утра, а после обеда отправит мальчишку с записками к четырем господам: Плясу, Кортневу, Митрошину и Бойко. Только бы тот сочинил их поубедительней.

– Флорушка, это ты есть? – позвала с балкона Зизи.

Он прошел к ней. Предзакатный пейзаж очаровывал дымчатыми перспективами. Река выступала главной, за ней уже просто замысловатый фон из разных тонов зеленого, небо расчерчено проткнувшими облака лучами, ветры уснули. Донцова сидела не с чашкой чая, а с пустым стаканом. Из него нехорошо пахло лекарственной настойкой.

– А у нас есть беда, – сказала она слабым голосом. – В твое отсутствие прискакал Кирилл Потапыч да сразу к старой попадье. Споймал Антошку, скрутил и утащил с собой.

Ее воспитанник закрыл руками лицо: все безнадежно испортилось, все попытки помочь другу закончились бездарно и бесполезно и сам он бездарный и бесполезный, как бы ни проворствовал.

Остаток пятницы и вся суббота прошли в суетах: