Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

– Ах ты ж, тьфу-ты ну-ты, спросили не в бровь, а в самую зеницу! Подвеску ту я, как и предписано, передал братцу покойной, то бишь Алексею Васильичу. Ценности положено возвертать семье. А он – что бы вы думали? – он ее не признал. Говорит, в роду таких фамильных не припоминает, у них вообще драгоценностей нет, не до того в сиротстве да неприкаянности. Я спросил, может, у матушки или у кого из родни, дескать, по наследству досталось Алевтине Васильне. Он же уперся что молодой бычок, сударь мой, чисто бычок. Нет – и все. Не наша. Даже принимать не желал, вот как.

– Помилуйте! – удивилась Донцова. – Разве молодому господину упомнить все, что суть украшения его сестрицы? Вот Флорушка мой небось и двух-трех моих серег не назовет, между тем они всегда пред его очами.

– У вас, тетенька, не две-три пары, а ровно одиннадцать. Самые ваши любимые – с изумрудами, правда недостаточно чистыми, зато продолговатое их обрамление прелестно. Еще вам нравятся янтари, хотя на мой вкус они великоваты и цветом с вами разнятся. По мне так более прочих вам идет хрусталь в серебре: длинные звенья вытягивают лицо и к глазам хорошо. Рубины вы отчего-то недолюбливаете, хотя они недурны. Бирюза еще есть, тоже мило смотрится на вас, агат же моховый чрезмерно перетягивает внимание на себя. Для выездов вы храните жирандоль с меленькими сапфирами, на каждой по тринадцать камушков, а работа непревзойденная, весь рисунок изломанный, косой. Еще…

– Довольно! – Донцова рассмеялась.

Настя тоже не смогла сдержать улыбки, хоть и велено ей не шевелить ни единым мускулом, а Кирилл Потапыч вовсе разразился громовыми раскатами.

– Вот ведь ущучили, сударь мой! – Он едва не вытирал слезы.

– И как же оно вышло, что Алексей Васильич не опознает украшений своей сестры? – продолжил немного сбившийся ваятель.

– Ну не знает он… Паче не всем Господь даровал глаз наподобие вашего. Что теперь-то с него взять? – Шуляпин подошел к дочери и отогнал подальше жирную добычливую муху.

Сама же Настенька не смела даже дернуть плечиком. Тут подоспела и Степанида с подносом, а на нем чашки, сахарница, печенье. Зизи собственноручно принялась разливать чай, исправник нацелился на угощение.

Тем временем портрет Анастасии Кирилловны пошел буераками и колдобинами, ни капельки не лучше, чем до него Снежить. Абрис никак не давался, линия щеки шла неровно, к подбородку вела яма, а к скулам бугор. Если изображать с трех четвертей – любимого ракурса рисовальщиков, – получался неприкрашенный холмистый пейзаж. Флоренций пробовал его сгладить, но тогда лицо обидно толстело, вроде девка крестьянская отъела мордаху. Или, напротив, оно карикатурно превращалось в иссушенную воблу. Так или иначе, терялось сходство. Надо уходить от этой композиции и брать анфас. Но у барышни глаза – эх, что за невыразительные глаза!

– Как вы думаете, Флоренций Аникеич, а мне придутся к лицу бирюзовые сережки? – тихо и как-то необыкновенно стесняясь спросила Настюша.

– Вам? Думаю, придутся. Нежный цвет – для таких, как вы: светлооких, бледных. Ежели еще и сочетать с ожерельем, то лик наполнится сиянием.

– А давайте мы сейчас проверим сие! – Зизи заговорщицки подмигнула Насте и резво направилась к внутренней двери, что вела в дом.

Отсутствовала она долго, без нее разговор уполз ленивым ужом в какие-то незначимые детали портрета. Наконец помещица вернулась с зеркалом и резной шкатулкой. Первое она прислонила к обратной стороне мольберта, вторую протянула барышне.

– Вот, извольте примерить. Ты, Флорушка, тем временем передохни. Сей момент ключница доставит наливки с ветчиной и сыром, с подсоленными хлебцами. Дабы мы с Кириллом Потапычем несть соскучились тут бездельным созерцанием.

Художник обрадовался передышке, отошел к кушетке, присел, принялся разглядывать незадавшийся рисунок издалека. Настя встала с табурета тоже с заметным облегчением: утомилась позировать. Кирилл Потапыч удовлетворенно кхекнул. Барышня открыла шкатулку, ахнула и вытащила на свет одну серебряную веточку с тремя бирюзовыми бусинками, потом вторую.

– Какая прелесть! – Она приложила серьги к ушам, подошла к зеркалу, вгляделась. Личико ее и вправду похорошело в таком обрамлении, стало поярче.

– Ну что же вы, померяйте по-людски да дайте же нам полюбоваться, – подначила ее Зизи.

Та послушно вдела серьги в ушки, наклонила шейку в одну сторону, потом в другую – так выходило краше. Глаза ее засветились. Донцова принялась нахваливать, Кирилл Потапыч довольно щурился, Флоренций встал и снова подошел, чтобы выбрать новый ракурс, ему показалось удачным опереть ее голову о руку и оставить в таком, чрезвычайно склоненном набок положении, чтобы локоны висели ажуром, а улыбка не приклеилась к губам, а словно слетала с них легко и лучезарно. Настенька слушалась его, стояла и все наклонялась, наклонялась. В то же время она желала и сама себя лицезреть, потому косила глазами в зеркальце и вытягивала шею в неположенную сторону. Все это выглядело забавно и обещало если не портрет, то добрые и веселые воспоминания в будущем.

– Ну-ка извольте замереть и дайте же мне поглядеть издали, – потребовал Флоренций.

– Да я ведь и упасть могу, – засмеялась она и… вправду почти упала, потеряла равновесие. Рука дернулась, чтобы удержаться за воздух, схватилась за мольберт, тот рухнул, зеркальце шмякнулось, затренькало и разбилось, по полу с обиженным звоном покатились осколки.

– Ой! – воскликнула она. – Как жаль! Боже, как мне жаль!

– Тьфу-ты ну-ты! – подосадовал Кирилл Потапыч.

– Не стоит беспокоиться. – Зизи недовольно поджала губы.

– Я сейчас же принесу метлу. Вы не виноваты, Анастасия Кирилловна, оно все я сам.

Флоренций метнулся к наружной двери. По дороге он заметил, что зеркальце не единственная потеря за этот день: у мольберта отвалилась ножка. Теперь предстояло принести сюда уличный, на котором он тщился создать портрет Снежити.

– Нет, это к беде! Разбитое зеркало… – Настя уже всхлипывала, и художнику представлялось лучшим решением на время покинуть компанию.

Он выдворился из мастерской быстрой пружинящей походкой, в эту же минуту открылась внутренняя дверь, в нее вплыла Степанида с графином в одной руке и двумя тарелками в другой. Увидев зеркальное безобразие на полу, она едва заметно свела брови, и все. Между тем Зинаида Евграфовна принялась оправдываться едва не с присюсюкиванием.

– Я немедля пришлю Акулинку прибрать. Не извольте беспокоиться, – кивнула Степанида и разместила на прикушеточном столике свои приношения. В одной тарелке розовела ветчина, копчености и нарезанные кружками малосольные огурчики, в другой – хрусткий даже на вид лучок, редис, черные хлебцы с тмином. В графине