Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

скрипочках дзынь-дзынь, дамы в шелках, попугай ручной в клетке. А после обеда и прочим всем дозволили поклониться, рассказать в двух словах, каковы виды на замечательную уездную жизнь и каких благ желаемо причаститься от властей.

И он осмелился поделиться своей стеклянной задумкой, с заиканием и сбивчивостью говорил, мол, только прожект, мечта самая заветная, выношенная, лелеемая трепетно и с младых ногтей, и вовсе не за ради корысти и прочая-прочая… Господин чиновник для особых поручений оказался молод и скор умом, он лихо подхватил все сказанное и еще недосказанное, облек уже в свои слова и почти зааплодировал, заголосил:

– Браво, вот таким дворянством и будет гордиться наша губерния! Побольше заводов надо строить, мануфактур, фабрик открывать. В том видится будущее богатство, и в министерстве подобное поощряемо, и вообще.

Про государя императора, выходит, умолчал, но и без того понятно – не обязательно каждый раз полоскать его высочайшее имя.

Так и сложилось у него определенное воззрение, что поддержка будет и уездные власти не покривят морд, раз губернские уже похлопали в ладоши. Все хорошо. Ну раз такое дело, то и незачем тянуть, пора закатывать рукава. Но сначала решить все как следует с отставкой и жениться, непременно жениться на обворожительнейшей Алевтине Васильне, на белокуром ангеле, на единственной во всем свете.

Ах, зачем он тянул?.. Отчего так преступно медлил?.. Почему не настоял и не обвенчался с ней сразу после Рождества?

…Да полноте, удачно сделалась протяжка, правильно наставила его невидимая, но твердая рука Господня и святого Спиридона иже с ним. К чему такая спутница: неверная, коварная, не споспешательница, а разорительница?

Да, вся трагедия его жизни – это самая третья, она же предпоследняя, беда. Он слишком яростно, напористо толковал Алевтине про будущий завод. Она сникала, кисла, а он не видел того, не понимал, распалялся и слышал лишь себя самого, нисколечко не ее, и не подозревал ее ни в чем плохом… Не подозревал и не прозревал… Не помышлял за ней предательства.

…Она вызвала его запиской. Еще зима не закончилась, метели последние так и били в окна белыми тугими кулаками, могли и в морду ударить, но для того высокий бобровый воротник, хоть и побитый молью, но еще готов служить не одну зиму… М-да, не одну зиму… Да к чему это теперь? Он думал, что она видеть хочет его и говорить с ним про оглашение помолвки и про тихие житейские дела, кои все больше по женской части, а громкие по мужской. В тех разговорах они сблизятся, как положено будущим супругам. А время еще есть, надо же ей озаботиться постелями, подушками, посудами, столом тем же и лавками – на первое только время лавками простыми, деревянными, но потом обязательно будут и стулья витые, и канделябры бронзовые, и оттоманки бархатные, и все-все-все… Или не будет? Зачем это барство, если не стяжательствовать, а жить просто и честно? Нет, пожалуй, не будет их совсем. На лавках тоже сидится неплохо, очень удобно, если сверху покрыть толстыми перьевыми тюфяками. Но все равно, конечно, она не в силах перестать про такое думать, заботиться.

Братец ее снова отсутствовал, его всю зиму волновали одни лишь собственные дела – желал приискать себе места и о том радетельствовал с завидным усердием, однако без толку. Что ж…

Она встретила его без теплоты, вроде подморозило ее последними метелями, или простужена, или сонная, или еще что. Куталась в шаль. Прихлебывала чай из высокой, тонкого фарфора чашки. Не улыбалась… Красивая была безудержно, безнадежно… И все сказала там же без кривляния, с прямотой завидной и оттого пугающей:

– Послушайте, сударь, почему бы вам не оставить все эти лукавства? Я ведь вам обещания не давала. Мы не во Франции, где такое извинительно и люди ко всему привыкшие, до всего любопытные. Наша отчизна не попущает фокусничанья, есть заведенный отцами и дедами уклад, порядочным дворянам положено ему следовать неукоснительно. Вы же… вы же вовсе не следуете им, напротив, желаете тот уклад порушить.

Он лишился дара речи, не знал, чем отпираться от ее ужасных, немыслимых слов.

– Как же так? Я только и могу, что думать о вас, потому что иначе невозможно, да и незачем.

Она сжала губы в точечку на лице, собрала их, будто завязала мешочек у горлышка. Лучше бы ему и оставаться таким, не развязываться. Но нет, после промолвила с досадой:

– Вы сделали мне предложение, но не удосужились озаботиться ответом. Так вот: боюсь, мне не будет позволения принять вашу достойную руку. Прошу простить.

Тут раздался гром со многими звонами – это разбилась его стеклянная мечта. В ушах – пенька льняная, в глазах – пелена серая, беспросветная. Сразу сделались ненужными и заводик, и все прочее. Как же без нее? Она была той необходимостью, тем мостиком вихлястым, без которого он не мог прошествовать на другую, нужную ему сторону. Опорой служила.

После он еще дважды или трижды пробовал подступиться к ней, она же будто застыла в своей непонятливости, неприступности. Только хотела подарок его вернуть, да он не принял, спрятал руки за спину и замотал отчаянно головой. Так замотал, что едва апостольник не сверзился, а о том и помыслить страшно. Она ухмыльнулась, а он не желал забрать назад, потому что оно, жемчужное украшение, вроде ниточки, больше того – цепочки серебряной. Связывает она их – его самого и белокурую прелестницу, обманщицу. Так и не принял, не поверил, что на этом все, что теперь его стезя одинокая и совсем без опоры остался он на всем белом свете… Хотя почему же без опоры? Разве святой Спиридон не надлежащая опора ему и всем?

И он застелил суровым сукном лавки деревянные, где они будут сидеть рядком, счастливые и сытые простой добротной пищей. Ей угодно кого другого, дабы на перинах да в лаковых каретах пропутешествовать всю ее жизнь. Приискивает богатых да многоземельных, кто кровавым потом людским набивает сундуки, кто дальше своей загребущей пятерни не видит.

Она же – ничего. Вроде и забыла, вроде то шутка случилась очередная, не больно веселая, но легче легкого запамятовать, не повторять. Он же не мог покамест выкинуть ее из построенного в грезах большого, простого и справедливого дома.

М-да, он страдал… Страдал, как велено в заповедях. Куда ж без страданий? Всегда и всем известно испокон, что праведника крест – страдать. И со временем даже отрадно стало, даже сладко щипало глаза от тех страданий. Значит, Господь его испытует, он угоден Господу со своими стеклянными