Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

Когда приспела пора просить помощи, дабы превратить одинокую сережку в чудную подвеску, эти сношения пригодились лучше не придумать. Теперь в руке, в его собственной тяжеловесной ладони, струились и убегали куда-то цепочки – шесть или восемь, или… одним словом, сколько надо для совершенства. Линии их спутывались и расходились от двух тончайших пластин, каждая изукрашена мелкотравчатой, совсем не затрапезной вязью. Посередине закреплялась она самая – жемчужина, и все серебряные нити расходились от нее, словно лучи от солнца. В глазах мутилось, в горле пересохло, руки похолодели, и даже боязно стало, как бы снова не соскользнул его подарок, его драгоценное подношение самой желанной, самой нужной на свете. От страха потерять вдругорядь он сжал пальцы, и серебряные цепочки перепутались, застопорились крючьями. Седоусый мастер недовольно крякнул:

– Что же ты, барин, с ювелирной работой дел не имел, что ли? Негоже так, поломаешь еще!

А он не слушал, ничего больше не слушал и не хотел слушать. Он уже видел пред собой Алевтину с прелестным украшением на шейке, с непрочностью линий, стремящихся к ней – к жемчужной сердцевине. Тут у него вроде жар поднялся или что-то еще, голова закружилась, и как доехал до дому, где ночевал в дороге, чем платил, кому докладывал о себе – все словно в тумане или бреду. Но у себя в опочивальне уже прошло, как и не было. Завтра! Завтра он помчится на санях к своей возлюбленной! Завтра ему предстоит открыть ей, куда именно проляжет их совместный путь, их неповторимый путь, и куда приведет. Завтра будет самым счастливым днем, понеже начало всегда радостнее окончания, пусть бы и вначале тяжеленько, несподручно, да и вообще прокладывать дорогу не все равно, что шествовать по проложенной кем-то другим, хоть и ладно, отменно проложенной.

Алевтина ждала его в одиночестве: братец ушел старательствовать по делам, паче тщился разбогатеть. Ну ладно, не разбогатеть, так хотя бы добросовестно сводить концы с концами. Впрочем, куда ему… куда им всем… Вообще-то намечалось поговорить именно с Алексеем, с Тиной уж все сказано, с придыханием сказано и даже со слезами там, возле чужих портьер да в свечном угаре. Но нет его, и будто все как надо, так даже проще, лучше, когда без лишних глаз и ушей, когда только два сердца наедине, только две души бесприютные в привратницкой рая, уже ступивши на нижнюю ступень и подбираючись к верхней. Ах, как хорошо, как светло! И день зимний светел и благостен. И перезвон бубенцов еще не смолк до самого последнего, до глухоты. Он сказал ей:

– Душа моя Алевтина Васильна, вы не соизволили ответить, станете ли суженой моей, пройдем ли вместе наш путь отсель и до погоста?

Она так улыбнулась, что сердце завальсировало, забилось трепетно и так согласно ее кивкам, ее губам, ее волнующимся кудрям.

– Ах, к чему же вы про погост? – Ее глубочайшие, прекраснейшие глаза загорелись весельем. Пошутила так.

– Простите, я не о том хотел… вовсе не хотел… Да вот же я подарок вам принес, полюбуйтесь!

Он с величайшей осторожностью вытащил футляр, который тоже пришлось купить у того же седоусого мастера (иначе неприлично, иначе будто нашел драгоценность затерянной в старом комоде, а не заказал у самого лучшего городского мастера), вытащил и протянул, потом подумал, открыл левой лапищей, потому как правой тот футляр синий бархатный и держал.

Она, голубица светлая, ручку протянула, доверчиво посмотрела на него, просто посмотрела, а у него уж душа в пятки. И взяла. Не футляр, только подвеску.

– Ах, какая милая вещица! – только и выдохнула.

– Вы ведь примете эту… это скромное мое подношение? – От сухости в горле слова звучали вроде покашливания хриплого и отрывистого, между тем он желал стелить мягко, вовсе не колоть.

Ничего не сказав, только дыханием сладостным опаляя, она так мило, так естественно приложила подвеску к груди, что его сердце едва не разорвалось от щемящей, счастливой боли. Такое случается, когда исполняются самые заветные желания, не успевшие быть высказанными, а уже исполненные всевышней волей Господа нашего.

Она протянула ему руку для поцелуя, и он припал к ней, и не сыскалось бы тем часом во всем уезде, во всей губернии, во всей державе огромадной человека светозарнее. Подвеску же опустила на уголок стола, забыла о ней, как и должно всякой бескорыстнице. Она ведь не о жемчугах пеклась, а о добродетели, об устроенности сердечной, а не о докуке денежной.

Потом они сели рядышком, девка принесла кофей, а он подробно и в красках поведал ей, ненаглядной, какова будет их жизнь. Про все рассказал без утайки, даже про апостольник свой, про веру в праведную жизнь, не говоря уж про стекольный заводик… Она так очаровательно хлопала своими густыми, неповторимыми ресницами, он едва не сомлел. А слушала как! Как сказку, не иначе…

Той ночью он вовсе не спал, ел много простокваши, почитай всю съел. Про завод считал. И деньги считал, да, грешен. Правда, все равно получалось мало, но так он и вовсе урезал себе долю, едва на пропитание и на выезд, а больше ничего… Ведь главное – Алевтина, его Алевтина и его апостольник. Зато после, уже много позже, когда даже не дети, а внуки и правнуки их станут хозяйничать на построенных костьми заводах, будут вспоминать добрым словом всех, кто начало положил, кто у истоков стоял. А его в самую первую очередь, потому как кто вдохновитель, если не он? Но эти мысли пустые, негодные. Не место им в его голове, под его апостольником. Они тщеславные и прочь их, прочь! А праведные – сюда, да побольше, добро им пожаловать.

…В ту ночь он не подумал, что обещание ее так и не прозвучало в тиши зимнего вечера, а оправленная в серебро черная жемчужина так и осталась лежать забытой на уголке чайного стола…

С тех пор как в голове прояснилось все-все, до мельчайшего, несущественного даже, неважного штриха, его будто сопровождал повсюду праздничный, хрустальный – да нет же, не хрустальный, а стеклянный! – замечательнейший на всем белом свете стеклянный звон. И чудеса начали происходить сами собой: то никак не удавалось завести в губернских кругах полезных знакомств, а тут сразу прокурор с чиновником для особых поручений проезжали мимо, да у них надорвались полозья. Остановились, конечно, у предводителя дворянства господина Сталповского, и тот, не будь простаком, задержал их своим отчаянным гостеприимством едва не на неделю. Более того: не преминул устроить званый обед, пригласил самых тузов, рассадил, стол накрыл по-королевски, музыканты приглашенные на