Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

дворе началось очередное светопреставление, и сидеть за столом пришлось еще долго, мучительно долго. Грозы протыкали сломанными стрелами потемневший и скрюченный ветром мир, слышался хруст ломаемых веток, всхлипы тесовых крыш и жестокие перестрелки жестяных. Незрелые плоды осыпались с яблони зелеными градинами, забытая метла била черенком по перилам, как деревянным отчаявшимся лбом. Из-под сенной телеги все хотела выбраться отставшая от стада гусыня, все тянула свою хилую голову на тонкой шее, гоготала, призывая на помощь то ли вожака, то ли детенышей, то ли просто птичницу. Ее хлопало по клюву потоком с крайней тележной доски, и приходилось убираться назад, прятаться под собственное крыло. Но и там не находилось покоя, и она снова и снова выпрастывала шею и жалобно разевала рот.

Наконец и этот дождь закончился, и этот день. Гости отбыли к себе верхами. Кабы прибыли в коляске, неизвестно, осмелились бы тронуться по растерзанной дороге или нет, не побоялись бы потерять в грязи колесо или вовсе утопнуть. Художник снова не повидал Антона, не отнес кушаний, не отвлек от горемычностей беседами. Плохо. Самому же все настойчивей хотелось встретиться вдругорядь с Нежданой, встретиться и закончить их заманчивый, хоть и непристойный сюжет. Она явно слишком много знала из того, что творилось окрест, знала и могла помочь, знала и молчала. Торговалась ли? Какова же тогда цена? Неужто он сам?

И утро третьего дня не обещало просвета среди бесполезностей. В среду предстоял очередной сеанс с Анастасией Кирилловной Шуляпиной, она наверняка прибудет с батюшкой. Флоренцию предстояло сочинять портрет, а желание отсутствовало напрочь. Об эту пору посидеть бы с Антоном, поумозаключать, кое-что уточнить.

К утру дождь умаялся и тучи отступили за холмы на той стороне Монастырки. Небо глядело умытыми очами, они оказались ослепительноголубыми, пленительными. Под их наблюдением лучше всего заниматься этюдами или просто бродить в прохладном, напитанном живой влагой лесу. Оба занятия казались соблазнительными, и он выбрал первое, дабы не удаляться от усадьбы и встретить капитан-исправника во всеоружии. Рисовать хотелось Неждану с ее мавкиными повадками, но пришлось ограничиться безотказной Снежитью. А что? Лошадь – предмет не менее сложный, со своим характером и настроением, требующий изрядной обученности, паче того – одаренности.

Сперва вычертился силуэт вполоборота, будто кобыла смотрела поверх макушки художника вправо. Такая, слегка задранная, она будто рвалась в галоп или уже летела во весь опор. Он прищурился и дал еще немного ярости повороту головы. Теперь точно морда скачущей лошади, не праздно жующей. Это много лучше позирующих салонных коней, тех полным-полно, и они строят гримасы похлеще красавиц.

Раз он выбрал поймать и запечатлеть движение, то гриве должно развеваться, а не висеть миролюбивыми слипшимися прядками. Уголек наметил штрихами направление скачки, закруглил лоб и обозначил над ним челку. Все это время взгляд его оставался прикованным к листу, а не к модели. Зачем тогда стреножил Снежить и привязал к жердине, зачем вообще она тут, а не пасется на лугу? Рисовать с натуры – значит именно смотреть и повторять увиденное. Он же придумывал, безбожно врал.

Недовольный собой, Листратов взялся за глаза – выпуклые, чернющие, полные нечеловечьей, какой-то первородной доброты. Через четверть часа они смотрели на него в упор, но принадлежали другой лошади, не мирно двигающей челюстями, а азартно догоняющей ветер. Глупо и бездарно!

Сухая тряпица отправила в небытие и первую и вторую, рисунок начал складываться заново. Теперь Снежить игриво поводила головой, художник поймал ее в полунаклоне. На этот раз сначала появилась морда со всеми дотошностями, потом ноздри, взор, а грива – в самую последнюю очередь. Он долго промучился с тушевкой, чтобы белая масть на белой же бумаге смотрелась именно тем, что есть, а не серой или какой иной. В итоге все получилось просто грязным, и второй этюд отправился вслед за первым.

Третья попытка принесла удовлетворение в части абриса, взгляда, гривы и окраса. Так чаще всего и случалось. Однако, отойдя на три шага назад, он разочаровался в размере. Композиция устроилась из рук вон: слишком мала, вроде он намеревался увековечить тройку, а сподобился только на одну-единственную кобылу. Художник отложил лист, отвязал соскучившуюся Снежить и пошел в дом умываться, переодеваться и после уж обедать. О подоспевшем для трапезы часе властно заявляло его нутро. Полдня прошло без толку, Антон наверняка исстрадался, а Снежить утомилась хуже, нежели проскакать бы ей до Трубежа и назад.

Тарантас с казенным мерином возник в воротах Полынного, когда Донцова и ее воспитанник уже утомились его ждать. Следы застолья давно убрались старательными руками челяди, неусердное этим летом солнышко уверенно устремилось вниз со сторожевого поста на зените.

Кирилл Потапыч раскланялся с особенным даже для него добродушием, Настенька порозовела в ответ на комплименты. Исправник, как обычно, нарядился в городское и треуголку, его дочь на сей раз выбрала не отвратительное желтенькое платьице и не розовенькое, а темно-синее, вполне взрослое, оттеняющее ее бледную миловидность. Так ей шло больше, позволялось грустить и убрать ненужную легковесность.

Огорчаясь, что светлого времени осталось совсем недолго, Листратов провел гостей в мастерскую, усадил Анастасию Кирилловну на табурет. Он хотел разделаться поскорее. Зизи последовала за ними, ей казалось невежливым оставить господина Шуляпина без положенной порции бесед. Степаниде она велела туда же принести чай с выпечкой.

Для начала художник попросил свою модель избавиться от броских сердоликовых сережек, которые ее портили и не шли к скромному чистому образу вообще и к синему платью в частности. Она послушно сняла. Так стало гораздо лучше. Он сразу принялся за работу. Лежавшие на столике украшения подкинули капитан-исправнику тему для разговора.

– Как поживает ваша безделица? – с ехидцей подмигнул он Флоренцию. – Не изволит жаловаться?

– Благодарствую, – в той же манере отвечал тот. – Не жалуется, напротив, велела кланяться вам за обережение.

– Какая ж она у вас, тьфу-ты ну-ты, отменно воспитанная! А что, от Антона Семеныча нет ли вестей? – Шуляпин так ловко, не меняя шутливого тона, спросил о больном, что ваятель непроизвольно вздрогнул: не готов оказался.

– Все по делам полицейской части вам известно поболее, нежели нам тут, – промямлил он и занялся Настюшиным носиком.

– Нам несть вестей, и предупрежу ваш вопрос: Семен Севериныч с его Асей Баторовной тоже есть пребывают в тоске и тревогах, – сурово промолвила Зизи.

– Ишь, в бега подался, – пробурчал исправник, но не прогнал с лица добродушного выражения.

– Кстати, хотел полюбопытствовать, ежели позволите… – Флоренций сильно выпятил Настенькин нос, тот стал сродни торчащей из земли луковице на лице. Хлебный мякиш тут же стер неудачу, но оставил грязь. Ваятель отвел глаза