Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

мечтами, в своем апостольнике. Алевтины же он не избегал, хоть и больно становилось смотреть на нее, на ее непревзойденную красоту. Пусть. Это тоже испытание. Она же виду не подавала, что недавно еще совсем, что едва-едва не сделались они сужеными, не поклялись вечными словами быть вместе в горе и радости. И подарка его – жемчужной подвески в серебре – так и не вернула ему.

* * *

В понедельник тучи заволокли спозаранку небо и грозились снова разродиться проливнем. Невзирая на это, Полынное навестили Семен Севериныч с Асей Баторовной и Александрой, прибыли попенять за скрытность и сразу же помириться. Елизаровы соглашались, что Антону лучше пребывать подале от Заусольского, про Алихана же и ссору с ним не обмолвились ни словечком. За долгие три часа не проговорилось ничего интересного, одно перетирание известных обстоятельств. Только Сашенька показалась еще прелестней, тревога явно красила ее тонкое лицо. Они убрались, потому что нагрянули следующие гости – длинный Пляс с Глафирой. Их явно привело любопытство самого праздного и оттого отвратительного толка. Тем не менее пришлось потратить время. Барышня выглядела не особенно расстроенной, ее больше волновали погоды: не хотела венчаться в хлябях, дабы не измарать нежнейшего батиста. Иван Спиридоныч мало говорил о покойной, все больше об Антоне. Он утверждал, почти уговаривал самого Листратова, что приятель их жив и скрывается, причем считал это самым верным, бесспорным ходом. Можно сказать, не сомневался в виновности Антона. Притом на вопрос, где они сами проводили тот злосчастный день, Полунина ответила сразу и без запинки, мол, шушукалась с портнихами и кружевницами, выбирала куски полотна и все время думала, мол, хорошо бы посоветоваться с кем-нибудь, не лишенным вкуса. Алевтина не раз приходила ей на ум, Александра тоже, но больше всех сумел бы помочь, конечно, наперсник и давний приятель детских игр Флоренций с его прославленным глазом, с его отменно развитым чувством прекрасного. Пляс долгонько думал, после пробормотал что-то бессвязное, вроде строчил в сугубом одиночестве письма и не заметил, как пролетел день.

Потом они убрались, пожелав ваятелю в самом скором времени обрести богатых заказчиков. Уже ввиду сумерек, раскланявшись с ними, он наскоро перекусил, поднялся к себе, посидел перед подоконником, положив на него свой амулет, свою непонятную и вместе с тем мудрую Фирро, покормил ее лунным светом, потолковал с ней, а на самом деле с самим собой.

Он завалился спать задолго до полуночи, а проснулся будто выстиранным, но не высушенным, только небрежно отжатым. Спину ломило, голова гудела, руки не подчинялись. В таких случаях нет лучшего лекарства, чем крепкий чай, сдобренная маслом каша и снова чай.

За завтраком Михайла Афанасьич тоже пожаловался на головную боль и списал недомогание на дождливость за окнами. Листратов согласился с ним.

Вторнику следовало начаться визитом к Антону, а после него – к Алексею Васильичу Колюге, но опять не задалось. Словно по великодушному пророчеству Глафиры и ее Пляса, в Полынное прикатила родственница Анфисы Гавриловны с намерением познакомиться с фряжским ваятелем. Не исключалось, что может быть сделан заказ. Записка, которой долженствовало предварить появление томной Маргариты Викентьевны, задержалась и пожаловала уже после нее самой – буквально через четверть часа. Что ж поделать, таковы раскисшие дороги и вечная российская необязательность! Эта мелочь ни капельки не испортила знакомства, как раз и Зизи поправилась, составила гостье чудесную компанию. Правда, теперь пришла очередь хворать Семушкину.

Маргарита Викентьевна с ее полуприкрытыми веками, длинной ломкой шеей, богатой русой косой-короной вкруг темени в три обруча произвела впечатление особы сомневающейся и ничегошеньки не смыслящей в искусстве. Под ее бледной кожей множились синеватые прожилки, делая и само лицо сродни мертвяцкому. Как бы то ни было, в изваянии это уберется. И еще можно будет поправить слегка вздернутый носик.

По всей вероятности, сию даму подговорила Анфиса Гавриловна, хотела просто поддержать вниманием. Равнодушная Маргарита Викентьевна не обещала вернуться и уклонилась от трапезы в обществе Донцовой и ее воспитанника: кажется, она спешила отчитаться перед родней, что отбыла повинность с честью. Ее проводили, уселись за стол вдвоем, как в прежние, уже позабытые времена. После обеда Флоренций собрался к Антону, того пора бы побаловать пирогами и разговорами, но не успел. И хорошо, что не успел.

Аккурат после компота во дворе раздался отчаянный гогот, и вскоре ввалились двумя сбежавшими с бойни и оттого весьма довольными кабанчиками Георгий Кортнев и Скучный Василь. Не стоило даже гадать, зачем пожаловали – желали справиться про Антона, но с какими резонами?

Они отказались от застолья и были препровождены Флоренцием в гостиную. Зизи задержалась в столовой отдать распоряжения. Едва успев присесть на краешек софы, Скучный Василь повернул речь на покойную Алевтину:

– Согласитесь, в таком исходе мало удивительного? – Он дернул уголком губы, что означало скепсис. – Преставившаяся ни в чем не знала меры: ни в обольстительности своей, ни в дерзости. Такие барышни имеют свойство быстро сгорать. Это очевидно и вполне закономерно.

Оба гостя дружно посмотрели на Флоренция – видимо, меж собой они уже наговорились предостаточно. Он ответил коротко:

– Прошу меня простить, не имел чести регулярно с ней общаться. Не более двух-трех раз, и то вскользь. Посему не берусь судить.

– А что насчет какого-то примечательного украшения на шейке? Говорят, что жемчуг, еще и черный. Честно признаюсь, я на ней прежде ничего в таком роде не замечал. – Георгий Ферапонтыч безо всякого такта уцепился за детали, как будто речь шла о каком товаре или лошади на продажу. – Давеча я специально выспросил Анну, а у ней, сами знаете, глаз – алмаз. Так вот: она тоже ни разу не видела такого украшения. Сестре я верю безоговорочно. Впрочем, у Флоренция око не хуже, а может, и лучше. Не будешь ли так любезен поделиться наблюдениями?

– Повторюсь: мы мало общались, я ее украшений не запоминал. – Ваятель равнодушно пожал плечами.

Скучный Василь потер подбородок, что-то припоминая.

– Черный жемчуг я наблюдал только у одной барыни в нашем уезде, – медленно промолвил он. – У Аси Баторовны Елизаровой. Прекрасный жемчуг, скажу вам. Там ожерелье целое, не одна штучка.

– А разве у Алевтины Васильны имелась только единственная жемчужина? – Флоренций притворно зевнул, в голове же быстро прикидывал, кто мог живописать подвеску.

– Говорят, что одна-одинешенька, серебряными нитями опутана.

– Вот как? А кто говорит? – Вопрос принадлежал художнику, адресовался Георгию Ферапонтычу, но ответил на него Скучный Василь:

– Кто-то мне рассказал, сейчас уж право не упомню. Однако прелюбопытно, погребена ли она с той жемчужинкой или нет? Что-то я не заметил ее в гробу.